Через минуту Лариса появилась на кухне. На ней был растянутый засаленный халат.
— Когда ты уже принесёшь деньги? — раздражённо спросила она. — Виталику нужно машину ремонтировать, а мама опять не заплатила за коммуналку.
— Я неделю назад отдал матери почти всю зарплату, — устало сказал Антон.
— Значит, мало отдал. Ты здесь живёшь, ешь нашу еду, пользуешься светом и водой. А твои алименты вообще весь бюджет разрушают. Мог бы договориться и платить меньше. Подумаешь, суд назначил. Тряпка.
Пальцы Антона с такой силой сжали вилку, что металл слегка согнулся.
Тряпка.
Именно так теперь его называли в собственном доме.
Он спал на раскладной кровати в комнате матери, потому что вторую комнату заняли Лариса и Виталик. Каждый вечер заканчивался скандалом: кто оставил чашку, кто слишком долго сидел в ванной, кто должен покупать хлеб и кто снова не вынес мусор.
Людмила Петровна, которую Антон раньше считал мудрой и авторитетной, превратилась в вечно недовольную женщину, способную часами упрекать его в любых неприятностях.
— Ты сам во всём виноват! — кричала она теперь. — Как можно было упустить женщину с такой квартирой? Нужно было умнее действовать. А теперь сидишь у меня на шее!
Антон вышел на тесный балкон и закурил.
Затем достал телефон и по привычке, похожей на болезненное самоистязание, открыл страницу Надежды в социальной сети.
У неё началась другая жизнь.
На странице появились фотографии с новой выставки. Название проекта сразу привлекло его внимание:
«Искажённое доверие».
Антон стал листать снимки.
На них были изображены люди, снятые сквозь мутное стекло, воду, отражающие поверхности и деформирующие линзы. Лица оставались узнаваемыми, но выглядели искривлёнными, почти гротескными.
На одном снимке он внезапно узнал самого себя.
Кадр был сделан в тот вечер, когда он кричал на кухне и требовал провести анализ ДНК. Его лицо перекосилось от злости, рот был раскрыт, а глаза казались пустыми.
Под фотографией стояла подпись:
«Человек, выбравший эхо вместо музыки».
Снимок набрал тысячи отметок и сотни восторженных комментариев. Искусствоведы писали о сильном образе ревности, которая разрушает человека изнутри.
Ниже была опубликована новая запись:
«Поздравляем Надежду с победой на международном конкурсе и получением гранта на творческую стажировку в Италии».
Балконная дверь распахнулась.
— Антоша, ты долго ещё будешь здесь дымить? — раздражённо спросила мать. — Иди вынеси мусор, Лариса устала. Кстати, тётя Люба сказала, что на вашем предприятии собираются кого-то сокращать. Смотри у меня, если тебя уволят…
Антон медленно повернулся к ней.
Он смотрел на её недовольное лицо и жадные, колючие глаза.
— Значит, нагуляла? Соня не ваша внучка? — тихо произнёс он.
— Что ты там бормочешь? Иди делом займись!
Антон неожиданно рассмеялся.
Смех вышел сухим, тяжёлым и пугающим, больше похожим на кашель.
— Знаешь, мама, — сказал он, наблюдая, как дым растворяется в воздухе, — Надя тогда говорила правду. Я действительно нагулял. Только не ребёнка. Я нагулял себе эту жизнь. Рядом с вами.
В этот момент телефон коротко звякнул.
На экране появилось банковское уведомление о крупном списании.
Антон нахмурился и открыл приложение.
На экране высветилось сообщение:
«Исполнительное производство. Взыскание судебных расходов и компенсации по иску о защите чести, достоинства и деловой репутации».
— Что ещё за ерунда? — пробормотал он.
Оказалось, Надежда не ограничилась разводом.
Со свойственной ей внимательностью она обратилась в суд с иском о клевете. К заявлению были приложены записи разговоров. В студии и квартире находились камеры видеонаблюдения, о которых Антон за годы семейной жизни совершенно забыл.
На записях сохранилось, как Людмила Петровна оскорбляла Надежду, обвиняла её в измене и распространяла ложные слухи.
Суд учёл публичный характер профессии фотографа и возможный ущерб её репутации. Требования Надежды были удовлетворены.
Теперь Антон был должен бывшей жене крупную сумму.
Денег у него не было.
Значит, придётся продавать гараж — последнее место, где он ещё мог оставаться наедине с собой.
— Что там случилось? — Людмила Петровна попыталась заглянуть в телефон.
Антон посмотрел на неё с ненавистью.
Чистой, ясной и холодной ненавистью, из которой исчезли остатки сыновней привязанности, словно шлак отделили от расплавленного металла.
— Гараж придётся продать, мама. Будем выплачивать долг. За твои разговоры.
Он вернулся в душную кухню и опустился на расшатанный табурет.
Табурет жалобно заскрипел.
Антон внезапно понял, что этот скрип — единственная музыка, которая теперь осталась в его жизни.
Он оказался заперт внутри клетки, которую сварил собственными руками.
Медленно.
Шов за швом.
Точно по чертежам своей семьи.