— Какую ещё скорую? — возмутилась Линочка. — Я что, медик? У меня такси приехало, ожидание капает. Давай ты тут как-нибудь сам, таблеточку выпей. Завтра позвонишь!
Она легкомысленно чмокнула воздух где-то в метре от его щеки, перешагнула через стонущего кавалера и, цокая каблуками, упорхнула вниз по лестнице. Входная дверь хлопнула.
Петрович остался сидеть на грязном бетоне. Он попытался пошевелиться, но только глухо застонал от боли.
Я постояла пару секунд. Вспомнила его барский тон, слова про ровесниц, отвергнутые пироги. По справедливости, можно было пройти мимо. Сказать: «Ну что, муза помогла?» Но мы же люди старой закалки, мы так не умеем.
Я поставила пакеты и подошла к нему.
— Что, Николай Петрович, кето-диета не спасла? Или молодая энергетика оказалась слишком мощной?
Он поднял на меня глаза. В них уже не было ни спеси, ни самоуверенности. Только боль и отчаяние загнанного человека.
— Зин… Зинаида Сергеевна… — прошептал он побелевшими губами. — Помоги, ради Бога. Так скрутило, что дышать не могу.
Я вздохнула. Достала телефон, набрала 112. Потом позвонила мужу, который уже вернулся домой. Вместе с Сергеем мы кое-как подняли нашего горе-кавалера, занесли в его квартиру и уложили на диван. Сидели с ним до приезда скорой.
Врачи поставили острую люмбалгию, говоря проще — сильнейший приступ радикулита, спровоцированный холодом и неподходящими для его возраста нагрузками. Молодой врач, выписывая назначения, только головой качал:
— Ну вы даёте, папаша. В вашем возрасте по морозу в тонкой курточке щеголять да тяжести таскать. Вам сейчас тепло нужно, мази, покой и бульончик.
В больницу Петровича не забрали, оставили лечиться дома, сделав сильный обезболивающий укол.
Три дня он лежал пластом. Никакие Линочки, Светочки и прочие музы ему ни разу даже не позвонили, не то что прийти. За лекарствами в аптеку бегал мой Сергей, а я варила ему куриный бульон и носила по три раза в день.
На четвёртый день ему стало легче. Он уже смог сидеть на кухне. Я принесла очередную порцию супа. Он ел молча, опустив глаза в тарелку. В растянутых домашних штанах и старом свитере он снова был похож на обычного пожилого мужчину, а не на состарившегося подростка.
— Спасибо вам, Зинаида, — вдруг тихо сказал он, не поднимая головы. — И вам, и Сергею. Если бы не вы… лежал бы я там на бетоне.
— Ешьте, Николай Петрович, поправляйтесь, — спокойно ответила я.
— А я ведь старый дурак, — горько усмехнулся он. — Думал, молодость можно купить. Думал, они на меня смотрят. А они смотрели на машину да на кошелёк. Чуть не помер там на лестнице, а она даже не обернулась. Простите меня за те слова, Зинаида. И за пироги простите. Дурак я.
Я ничего не стала говорить. Просто забрала пустую тарелку и ушла.
Сейчас Петрович ходит с палочкой — спина до конца так и не отпустила. Модную машину продал, говорит, тяжело в неё забираться.
Снова стал носить тёплые куртки и здороваться по имени-отчеству. Иллюзии его разбились о суровую действительность в виде радикулита на холодной лестничной площадке.
А я иногда думаю: правильно ли поступила, что помогла ему тогда? Ведь он меня оскорбил, растоптал мою искреннюю заботу, посмеялся над добром. Подруги, когда я рассказываю эту историю, крутят пальцем у виска:
«Зинка, у тебя совсем гордости нет! Надо было переступить и пройти мимо, пусть бы его малолетки спасали!»
Но я так не умею. Хотя осадок, если честно, всё равно остался.
А как бы вы поступили на моём месте? Прошли бы мимо человека, который так нагло плюнул вам в душу, или всё-таки помогли бы, забыв про обиду?