«Ровесницы меня не привлекают, я ещё мужчина хоть куда!» — заявил шестидесятилетний сосед, отказавшись от моих пирогов. Но вскоре ему самому понадобилась помощь
Знаете, иногда бывает так: сделаешь человеку добро от чистого сердца, а в ответ получишь такую нелепую и обидную реакцию, что потом сидишь и не понимаешь — то ли плакать, то ли смеяться.
С Николаем Петровичем мы живём на одной лестничной площадке уже, наверное, лет пятнадцать. Всегда были нормальными соседями: здоровались, перекидывались парой слов, иногда обсуждали коммунальные платежи или очередные чудеса нашей управляющей компании.
Год назад он потерял жену. Переживал тяжело, заметно осунулся, стал ходить серый, будто весь изнутри выгорел. Весь подъезд ему сочувствовал. Я тоже, по-соседски, старалась поддержать: то баночку борща занесу, то просто задержусь на площадке, выслушаю, если ему нужно поговорить.
Но месяца два назад Николая Петровича будто подменили. Видимо, какой-то возрастной кризис догнал его с запозданием, зато ударил сразу в полную силу. Началось всё с того, что он сбрил свои солидные усы, которые носил, кажется, ещё со времён молодости.
Потом в мусор полетели его старые вельветовые пиджаки и удобные, но стоптанные туфли. Вместо них сосед вдруг облачился в узкие джинсы, яркие кроссовки кислотного цвета и толстовки с английскими надписями, смысла которых, уверена, сам не понимал.
Но ладно бы только одежда. Изменилось и поведение. Он перестал реагировать на отчество и требовал, чтобы его называли просто Николаем. Взял в кредит огромный чёрный внедорожник, хотя до работы ему ехать пятнадцать минут на трамвае, и стал включать музыку так громко, что у меня на кухне звенели чашки.
В ту субботу я решила испечь пироги. Напекла с капустой и яблоками, по бабушкиному рецепту. Запах стоял на весь этаж — тёплый, домашний, такой, от которого сразу вспоминается детство. Смотрю на целую гору румяных пирожков и думаю: отнесу-ка соседу. Всё-таки живёт один, кто ему ещё домашнего принесёт?
Взяла красивую тарелку, выбрала самые пышные пироги, накрыла салфеткой и позвонила в соседнюю дверь.
Открывает Петрович. Вернее, Николай. Одет как на свидание, надушен чем-то резким до такой степени, что у меня глаза заслезились. Окинул он меня взглядом с головы до ног, потом посмотрел на тарелку с пирогами, и лицо его сложилось в такую снисходительную улыбочку, что я даже опешила.
— Зинаида, — говорит тоном уставшего графа, — вы, конечно, женщина неплохая, но давайте сразу всё проясним. Я понимаю, к чему это. Мужчина я свободный, видный, при деньгах. Но вы зря стараетесь со своими пирогами и борщами. Мне ровесницы неинтересны, я ещё ого-го! Мне нужна муза, молодая энергия, понимаете? А ваши углеводы мне сейчас вообще нельзя, я на кето.
Я так и застыла с тарелкой в руках. Мне пятьдесят восемь, я замужем, причём вполне счастливо — мой Сергей в тот момент как раз был на рыбалке, — у меня двое внуков. И в мыслях не было заигрывать с этим престарелым Ромео! А он, похоже, решил, что я прокладываю дорогу к его сердцу через желудок.
— Знаете что, Николай Петрович, — процедила я, чувствуя, как от возмущения горят щёки. — Ешьте свою кето-диету на здоровье. А пироги я лучше дворовым собакам отдам, от них благодарности больше.
Развернулась и ушла к себе, хлопнув дверью. Было обидно до слёз. После этого мы перестали общаться. Если встречались у лифта, я молча отворачивалась.
А Петрович продолжал молодиться. Вскоре я начала замечать, что к нему стали ходить девушки. Именно девушки — лет двадцати пяти, не больше. Они хихикали на лестничной клетке, курили электронные сигареты, оставляя после себя сладкий запах клубники, и громко хлопали дверцей его машины.
Сосед ходил павлином, хотя было видно, что все эти «молодые энергии» вытягивают из него последние силы: под глазами появились тёмные круги, а походка стала уже не бодрой, а какой-то шаркающей.
Развязка этой комедии произошла в конце ноября. Выпал первый снег, подморозило. Я возвращалась вечером из магазина с тяжёлыми пакетами. Захожу в подъезд, нажимаю кнопку лифта. И вдруг слышу сверху, с лестничного пролёта между первым и вторым этажом, какие-то странные звуки — то ли стон, то ли жалобное скуление.
Поднимаюсь по ступенькам и вижу картину маслом. На площадке, скрючившись в неестественной позе, сидит наш «ого-го» Николай Петрович. Лицо серое, всё в испарине. Одной рукой держится за поясницу, другой вцепился в перила.
А рядом стоит его очередная «муза» — длинноволосая блондинка в короткой курточке и с губами, накачанными так, что им, кажется, тесно на лице. Стоит, брезгливо морщится и тычет длинным нарощенным ногтем в экран телефона.
— Коль, ну ты чего? — капризно тянет она. — Мы же в клуб собирались. Я столик забронировала, девочки уже ждут. Ты вставать будешь или нет?
— Линочка, деточка, — хрипит Петрович, — подожди… Спину прихватило… Прострелило так, что в ногу отдаёт. Пошевелиться не могу. Вызови скорую…
— Какую ещё скорую? — возмутилась Линочка. — Я что, медик? У меня такси приехало, ожидание капает. Давай ты тут как-нибудь сам, таблеточку выпей. Завтра позвонишь!
Она легкомысленно чмокнула воздух где-то в метре от его щеки, перешагнула через стонущего кавалера и, цокая каблуками, упорхнула вниз по лестнице. Входная дверь хлопнула.
Петрович остался сидеть на грязном бетоне. Он попытался пошевелиться, но только глухо застонал от боли.
Я постояла пару секунд. Вспомнила его барский тон, слова про ровесниц, отвергнутые пироги. По справедливости, можно было пройти мимо. Сказать: «Ну что, муза помогла?» Но мы же люди старой закалки, мы так не умеем.
Я поставила пакеты и подошла к нему.
— Что, Николай Петрович, кето-диета не спасла? Или молодая энергетика оказалась слишком мощной?
Он поднял на меня глаза. В них уже не было ни спеси, ни самоуверенности. Только боль и отчаяние загнанного человека.
— Зин… Зинаида Сергеевна… — прошептал он побелевшими губами. — Помоги, ради Бога. Так скрутило, что дышать не могу.
Я вздохнула. Достала телефон, набрала 112. Потом позвонила мужу, который уже вернулся домой. Вместе с Сергеем мы кое-как подняли нашего горе-кавалера, занесли в его квартиру и уложили на диван. Сидели с ним до приезда скорой.
Врачи поставили острую люмбалгию, говоря проще — сильнейший приступ радикулита, спровоцированный холодом и неподходящими для его возраста нагрузками. Молодой врач, выписывая назначения, только головой качал:
— Ну вы даёте, папаша. В вашем возрасте по морозу в тонкой курточке щеголять да тяжести таскать. Вам сейчас тепло нужно, мази, покой и бульончик.
В больницу Петровича не забрали, оставили лечиться дома, сделав сильный обезболивающий укол.
Три дня он лежал пластом. Никакие Линочки, Светочки и прочие музы ему ни разу даже не позвонили, не то что прийти. За лекарствами в аптеку бегал мой Сергей, а я варила ему куриный бульон и носила по три раза в день.
На четвёртый день ему стало легче. Он уже смог сидеть на кухне. Я принесла очередную порцию супа. Он ел молча, опустив глаза в тарелку. В растянутых домашних штанах и старом свитере он снова был похож на обычного пожилого мужчину, а не на состарившегося подростка.
— Спасибо вам, Зинаида, — вдруг тихо сказал он, не поднимая головы. — И вам, и Сергею. Если бы не вы… лежал бы я там на бетоне.
— Ешьте, Николай Петрович, поправляйтесь, — спокойно ответила я.
— А я ведь старый дурак, — горько усмехнулся он. — Думал, молодость можно купить. Думал, они на меня смотрят. А они смотрели на машину да на кошелёк. Чуть не помер там на лестнице, а она даже не обернулась. Простите меня за те слова, Зинаида. И за пироги простите. Дурак я.
Я ничего не стала говорить. Просто забрала пустую тарелку и ушла.
Сейчас Петрович ходит с палочкой — спина до конца так и не отпустила. Модную машину продал, говорит, тяжело в неё забираться.
Снова стал носить тёплые куртки и здороваться по имени-отчеству. Иллюзии его разбились о суровую действительность в виде радикулита на холодной лестничной площадке.
А я иногда думаю: правильно ли поступила, что помогла ему тогда? Ведь он меня оскорбил, растоптал мою искреннюю заботу, посмеялся над добром. Подруги, когда я рассказываю эту историю, крутят пальцем у виска:
«Зинка, у тебя совсем гордости нет! Надо было переступить и пройти мимо, пусть бы его малолетки спасали!»
Но я так не умею. Хотя осадок, если честно, всё равно остался.
А как бы вы поступили на моём месте? Прошли бы мимо человека, который так нагло плюнул вам в душу, или всё-таки помогли бы, забыв про обиду?