— Положи нож, — сказала я.
Он обернулся, удивлённый моим тоном.
— Я не буду готовить тебе ужин, — произнесла я. — Ни сегодня, ни, скорее всего, вообще. Я не твоя прислуга, Игорь. Я к тебе на работу не нанималась.
— Ты что, обиделась? — он даже немного растерялся и положил мясо на стол. — Я же ничего такого не сказал. Просто говорю как есть, по-мужски…
— Уходи, пожалуйста, — сказала я.
Он не сразу понял, что я говорю серьёзно. А потом понял. Лицо у него изменилось, стало жёстким, тем самым, которое я уже однажды видела у другого человека.
— Дура ты, — бросил он, резко надевая куртку. — Думаешь, молодая ещё? Кино ей, платья. Одна останешься на старости лет, вот увидишь. Кому ты такая нужна, гордая.
Он забрал своё мясо — даже его забрал, я почему-то хорошо запомнила, как он сунул пакет обратно в сумку, — и ушёл, хлопнув дверью так сильно, что в коридоре звякнула ваза на полке.
Я ещё несколько минут стояла в прихожей в своём синем платье, с билетами в руке, которые теперь годились разве что на выброс. Потом сняла туфли, стёрла помаду салфеткой и легла на диван, даже не переодевшись. Плакать не хотелось. Было странное спокойствие — как после того, как наконец вытаскиваешь занозу: сначала резко больно, а потом вдруг легче.
На следующий день, ближе к обеду, в дверь позвонили. Я ещё не открыла, но уже знала, кто там. Слышала, как человек за дверью переминается с ноги на ногу.
Игорь стоял с букетом — не слишком дорогим, явно купленным у метро второпях, — и с таким виноватым лицом, что в другой жизни я, наверное, простила бы его сразу.
— Марина, я вчера погорячился, — начал он. — Не подумал, как это прозвучит. Ты хорошая женщина, я просто устал, на работе всё навалилось… Прости меня, а?
Я смотрела на него и думала: вот человек, которого я почти полгода считала хорошим. Возможно, он и правда хороший — по-своему. Может, ему мать так внушила. Может, первая жена приучила. Может, он просто вырос в таком времени, где женщина после сорока для него — это кастрюли, чистота и глаженые рубашки, а не платье, помада и кино. Может, он даже не хотел меня обидеть.
Но дело было совсем не в том, хотел он или не хотел.
— Игорь, — спокойно сказала я, — дело не в извинениях. Дело в том, что вчера ты сказал то, что на самом деле думаешь. А я уже однажды двадцать лет прожила с человеком, который думал точно так же. Второй раз я не хочу.
— Но я же пришёл, прошу прощения…
— Я слышу. — Я не отошла в сторону, не сделала шаг назад и не пригласила его войти. — Но я не вернусь туда, что было вчера. Я не хочу снова доказывать, что не обязана готовить, гладить и быть удобной, чтобы меня любили. Прости, но нет.
Он постоял ещё немного, кажется, так до конца и не понимая, что именно произошло. Для него это была обычная ссора из-за ужина, которую можно исправить букетом. А для меня — целое прошлое, целая жизнь, которую я больше не собиралась повторять.
Цветы он не оставил. Забрал с собой, когда уходил, будто теперь они уже никому не нужны. Я закрыла дверь и пошла на кухню заваривать себе чай. За окном был самый обычный серый день, ничем особенно не примечательный, разве что мне впервые за долгое время казалось: я ничего не потеряла. Наоборот, наконец что-то нашла — пусть даже это была всего лишь я сама, та самая женщина, которая больше не согласна быть удобной за чужой счёт.