Почти так же, как и я.
Через два месяца он пригласил меня к себе на ужин.
Он жил в старой двухкомнатной квартире, где повсюду были книги. Полки, столы, подоконники, стулья, пол — книги лежали везде. Казалось, будто библиотека однажды взорвалась, а он просто оставил всё как есть.
Кухня была чистой, но по ней сразу было видно, что здесь живёт один человек: одна чашка, одна тарелка, одна вилка. Когда ты один, много не нужно.
Он приготовил ужин — простую пасту с соусом, но очень вкусную. Открыл бутылку вина. Зажёг свечу, а потом смутился, потому что свеча оказалась в форме ёлки.
— Извини за ёлку, — сказал он.
— А мне нравится, — ответила я.
Мы сидели, пили вино, и он рассказывал о Византии — это была его специализация. Я слушала не из вежливости, а с настоящим интересом. У него был редкий дар говорить так, что хотелось слушать бесконечно.
Потом он вдруг замолчал, посмотрел на меня и сказал:
— Оля, мне шестьдесят один. У меня нет машины. Зарплата преподавателя сама знаешь какая. Квартира маленькая, мебель старая. Самое ценное, что у меня есть, — это книги. Я не могу предложить тебе красивую жизнь.
— А что тогда можешь? — спросила я.
Он задумался на секунду.
— Честность. Каштаны. Разговоры. И, наверное, пасту с соусом, потому что это единственное, что я умею готовить.
Я рассмеялась. Он тоже.
— И Бродского, — добавил он.
— Тогда договорились, — сказала я.
Через полгода мы стали жить вместе. Его книги смешались с моими. Его портфель стоял у двери рядом с моей сумкой. На сушилке теперь стояли две чашки, две тарелки, две вилки.
Два — это уже совсем другая жизнь.
Настя пришла знакомиться с ним лично. Сначала смотрела настороженно, как кошка на незнакомого человека. А потом он показал ей свою коллекцию византийских монет — настоящих, в бархатной коробке. Она повертела одну в руках и сказала:
— Ну, мам, по крайней мере он точно не аферист.
Это было высшей формой одобрения.
После её визита позвонил сын.
— Мам, он нормальный. Немного чудной, но нормальный. Зачем ему вообще столько книг?
— Он их читает.
— Все?
— Все.
Пауза.
— Ну ладно. Если ты счастлива, значит, всё правильно.
Прошёл год. Мне пятьдесят один, ему шестьдесят два. Мы живём в его квартире — оттуда ближе до университета. Книги всё так же везде. Я перестала с ними бороться и просто смирилась: это часть нашей жизни.
Он ездит на трамвае и читает по дороге. Я работаю в библиотеке. По вечерам мы сидим на кухне: он проверяет студенческие работы, я читаю. Рядом. Молча. Иногда он зачитывает мне особенно смешные фрагменты из сочинений студентов, и я смеюсь. Иногда я рассказываю, как прошёл мой день, а он слушает с таким вниманием, будто я описываю падение Константинополя.
По субботам мы ходим на рынок. Он неловко пытается торговаться и неизменно краснеет. Я делаю это за нас обоих. Он несёт сумки. Я — каштаны. Мы всегда покупаем их у одного и того же старика.
По воскресеньям — парк. Та же река. Та же скамейка.
Однажды подруга спросила меня:
— Ну и какой он? Как человек?
Я могла бы долго объяснять. Но ответила коротко:
— Он читает мне перед сном.
— Что именно?
— Бродского. Иногда Ахматову. Иногда учебник по Византии, если готовится к лекции. Вчера уснул посреди рассказа об осаде Константинополя. Книга упала, я подняла её и выключила свет.
Подруга посмотрела на меня удивлённо.
— И всё?
— И всё.
— И тебе этого хватает?
Я улыбнулась.
— Наташа, мне пятьдесят один. Мне не нужен мужчина, который будет носить меня на руках. Мне нужен тот, кто будет читать мне вслух, засыпать рядом и оставаться утром — с кофе, книгой и своим портфелем.
— Портфель настолько важен?
— Портфель — это святое. Не трогай портфель.
Мы рассмеялись.
Жизнь не заканчивается в пятьдесят. В этом возрасте ты всё ещё можешь волноваться, как школьница. Всё ещё можешь влюбиться в слова. Можешь есть каштаны на набережной с мужчиной, который знает всё о Византии и ничего — о рыночном торге.
В пятьдесят можно нажать кнопку «Зарегистрироваться» — и ни разу об этом не пожалеть.
И я не пожалела.