Я взяла платок и повязала его так, как это делают француженки — небрежно, просто и со вкусом. Потом подняла сумочку. У двери я остановилась и обернулась.
— Знаешь, Вика, я даже благодарна тебе. — Я коснулась ладонью гладкой головы. — Ты сделала за меня то, на что я сама не решалась много лет. Освободила меня. И не только от волос.
Я вышла, оставив её стоять посреди комнаты в доме, который она так мечтала заполучить. А на лестнице сняла платок и подставила голову утреннему солнцу.
Мне было шестьдесят. Я была лысой. И впервые за три десятилетия мне казалось, что у меня за спиной появились крылья.
В загсе я сидела в первом ряду. Сын даже не заметил, что под платком у меня нет волос. Он вообще давно перестал смотреть на меня по-настоящему. Зато Вика не сводила с меня глаз и всё время нервно теребила край своего безупречного белого платья.
Когда они обменялись кольцами, я поднялась и тихо вышла.
Они проживут вместе, возможно, год. А может, и меньше. Потому что мой сын, когда узнает о ночном визите своей молодой жены с ножницами в руках, наверняка задумается: а что ещё она способна сделать, пока он спит?
А я буду жить в маленькой студии, которую сняла ещё месяц назад. С окнами на парк. По утрам я буду пить кофе, гладить свою лысую голову и чувствовать себя свободной — как в те далёкие годы, когда была молодой и ещё не знала, что любовь иногда превращается в клетку, а волосы — в цепи.
Вика думала, что сделает меня безумной.
Но она сделала меня счастливой.
В конце концов, чтобы снова стать собой, иногда нужно потерять всё, чем тебя привыкли определять.
Даже собственные волосы.