Марина стояла посреди кухни и молча наблюдала, как её муж Олег с видимым удовольствием отрезает себе кусок сочной свиной отбивной. По квартире разносился такой аромат, что у Марины, находившейся уже на восьмом месяце беременности, болезненно свело желудок. Ей до дрожи хотелось именно этого мяса. Гемоглобин у неё падал уже третий месяц, врач назначала препараты железа и настойчиво советовала есть говядину, печень, гранаты и нормальную белковую пищу.
Марина протянула вилку к общему блюду.
— Э-э, дорогая, ты куда это? — сухая старческая рука тут же перехватила её за запястье.
Свекровь, Лидия Ивановна, смотрела на невестку поверх очков с той самой сладкой улыбкой, от которой хотелось не улыбнуться в ответ, а стереть её наждачной бумагой.
— Тебе такое нельзя, Мариночка. Мясо жирное, жареное. У тебя и без того отёки, ты на ноги свои посмотри — не щиколотки, а тумбочки! Что врач говорил? Диета!
Свекровь подтолкнула к Марине другую тарелку. На ней лежал варёный кабачок.
— Вот, ешь. Витамины, клетчатка, для малыша полезно.
— Лидия Ивановна, мне нужен белок. Я голодная. Кабачком я не наедаюсь.
— Голод не волк, в лес не убежит, потерпишь, — отрезала свекровь, накладывая себе второй кусок мяса. — Я двоих выносила, почти на одной картошке жила — и ничего, нормальные мужики выросли. А вы, современные, только о своём животе и думаете. Олег, ну скажи ей!
Марина повернулась к мужу. К своему Олежеку. К своей, как ей казалось, опоре и защите. К менеджеру среднего звена, который обожал рассуждать о том, что мужчина в семье — глава и вожак прайда.
— Марин, ну мама в целом права, — сказал он, даже не смутившись. — Тебя правда сильно разнесло, тебе тяжело ходить, отёки эти… Ребёнку тоже вредно. Поешь овощей, вам обоим полезнее будет.
В этот миг ребёнок внутри Марины так сильно толкнул её пяткой под рёбра, словно тоже возмутился: «Папаша, ты вообще в себе?»
Она смотрела, как два самых близких ей человека с аппетитом едят мясо, купленное, между прочим, на общие деньги. А она, беременная наследником этого самого «главы прайда», давилась пресным кабачком.
В тот вечер Марина не заплакала. Она молча доела свой кабачок. Но где-то глубоко внутри, там, где раньше жила её безусловная любовь к мужу, появился маленький холодный осколок льда.
Жили они в съёмной двухкомнатной квартире и платили за неё поровну. Марина работала учительницей музыки и до декрета вкалывала без жалости к себе: уроки в школе, частные ученики, подработки на концертах. Она знала цену каждой копейке и уже давно собирала деньги на свою главную цель — «священную кубышку».
Марина до ужаса боялась боли, унижений и хамства. Рассказы подруг о родах в дежурную смену, где на рожениц орут: «Не кричи, ноги раздвигать не больно было!» — вызывали у неё холодный пот. Поэтому она копила на контракт, отдельную палату, эпидуральную анестезию и врача, который будет не хамить, а хотя бы по-человечески держать за руку.
Эти деньги лежали в шкатулке на самой верхней полке. Её личная страховка от ада. За три недели до предполагаемой даты родов Марина подошла к мужу.
— Нужно ехать заключать контракт. У меня там шестьдесят тысяч отложено. Добавь, пожалуйста, ещё десятку — на такси, сумку в роддом и всякие мелочи.
Олег сидел за компьютером и играл в танки. Услышав про деньги, он даже не обернулся.
— Марин… тут такое дело.
— Какое ещё дело?
— Денег нет.
— В каком смысле нет? — у неё дрогнул голос. — У тебя же премия была на прошлой неделе. И где мои шестьдесят тысяч? Они в конверте лежали!
Олег наконец соизволил повернуться к ней.
— Маме зубы надо делать, Марин. Мост совсем развалился, жевать нечем, ей больно. Я всё отдал.
Мир на секунду будто перекосило.
— Ты отдал мои деньги, которые я откладывала на роды… на мамины зубы? — Марина произнесла это почти шёпотом, потому что голос словно исчез. — А мне как рожать? В коридоре?
В дверях возникла Лидия Ивановна. Она вытирала руки вафельным полотенцем и выглядела так, будто пришла не объясняться, а наступать.
— Чего раскричалась? Великая цаца нашлась! Полежишь в общей палате, корона не свалится. Я вообще чуть ли не в поле рожала, серпом пуповину резала — и ничего! А зубы — это здоровье. Мне жевать надо, чтобы потом внука нянчить.
— Вы не будете нянчить моего сына, — тихо сказала Марина.
— Что ты сказала? — взвилась свекровь. — Олег, ты слышишь, как она с твоей матерью разговаривает?
Олег устало поморщился.
— Марин, ну правда, всего-то три дня в роддоме. Потерпишь. Мы же семья, нужно друг другу помогать.
«Семья», — эхом ударило в голове Марины. Семья — это когда делят последний кусок хлеба. А когда муж вытаскивает у беременной жены её единственную подушку безопасности, чтобы мамочке было удобнее жевать котлеты, это уже не семья. Это паразитизм.
Но настоящая точка невозврата случилась не тогда. Она случилась через неделю.