— Разговор. Обычный человеческий разговор. Мне важно чувствовать, что я тебе интересна не только как женщина в постели.
Он снова лёг на спину. Долго молчал. Потом сказал усталым, каким-то непривычно тихим голосом:
— После развода я вообще разучился говорить. Восемь лет прожил с женщиной, которая говорила постоянно, но никогда меня не слышала. И я привык, что мои слова никому не нужны. Прости. Наверное, я просто не сразу могу.
Меня будто пронзило. Восемь лет. Он тоже пришёл оттуда — из брака, где всё постепенно выгорело. И теперь он такой: закрытый, молчаливый, осторожный, но всё равно рядом. Каждое утро пишет. Стабильно присылает свои дурацкие огоньки. Может, для него это и есть способ показать чувства? Может, он отдаёт ровно столько, сколько сейчас способен?
Я прижалась к нему и провела ладонью по его груди.
— А я слушаю. Правда слушаю.
Он обнял меня. Молча. Но я почувствовала, как его руки на секунду напряглись — не от страсти, а будто от благодарности.
А утром — угадайте что? — снова прислал огонёк.
Прошёл ещё месяц. Я не ушла. Потому что как уйти, если меня тянет к нему так, будто внутри включили магнит? Если каждый раз, когда он смотрит на меня своим серьёзным тёмным взглядом, у меня всё падает куда-то вниз? Если секс с ним — это уже не просто секс, а какой-то разговор тел, в котором он внезапно становится красноречивым до невозможности? В темноте, на смятых простынях, я понимаю его без слов. А за дверью спальни — будто снова стена.
Он начал понемногу рассказывать о себе. Сдержанно, коротко. Про работу. Про отца, с которым у него сложные отношения. Про тяжёлый раздел имущества после развода. Я слушала осторожно, будто стояла на тонком льду. Боялась задать лишний вопрос, сказать что-то не так — и он снова закроется.
Но переписка… переписка так и осталась кладбищем смайликов. Я почти привыкла. Почти.
Однажды вечером я написала ему настоящее письмо. Не в мессенджере, а на электронную почту, по-старому. Рассказала всё: что мне страшно, что после развода я слишком много раз путала желание с близостью, что я не умею ждать и не хочу играть, но боюсь оказаться для него просто удобным сексом. Написала, что рядом с ним впервые за долгое время вижу не только ночь, но и какое-то будущее — и именно поэтому мне так тревожно. Что мне нужны не огоньки, а он сам. Живой. Настоящий. Пусть даже молчаливый.
Он прочитал через час. И молчал весь день.
К вечеру я сидела на кухне, смотрела в одну точку и думала, что всё испортила. Напугала. Надавила. Залезла в душу со своими женскими страхами и ожиданиями. Нужно было молчать. Нужно было радоваться тому, что есть. Теперь он исчезнет — и снова будет больно, снова пусто, снова придётся собирать себя по кусочкам.
Телефон зазвонил. Это был он. Голос звучал непривычно взволнованно.
— Я не умею отвечать на такие письма. Правда. Мне проще приехать.
— Приезжай, — выдохнула я.
Через сорок минут он стоял у моей двери. Без цветов. Зато с пакетом еды из круглосуточного суши и бутылкой белого вина. Когда я открыла, он посмотрел на меня и сказал:
— Давай я попробую. Разговаривать. Только ты будь терпеливой. Я медленный.
Я засмеялась. Потом заплакала. Потом поцеловала его прямо в прихожей, даже не дав нормально снять обувь.
Сейчас я смотрю на мужчину, спящего в моей кровати. На его ресницы. На складку между бровей — он даже во сне хмурится, будто решает какую-то внутреннюю задачу. И думаю: получится ли у нас? Сможем ли мы, два человека, по-своему повреждённые браком, один молчун и одна женщина, которой жизненно нужны слова, построить что-то большее, чем безумная страсть и утренние огоньки?
Он пошевелился. Сонно протянул руку, нашёл моё бедро, погладил его — мягко, привычно, почти собственнически. И пробормотал:
— Спи. Завтра поговорим.
Огонёк, чёрт бы его побрал.
Я улыбнулась. И заснула.
А утром он написал мне «доброе утро» не смайликом. Словами.