Я ожидала, что она растеряется, начнёт оправдываться, возможно, даже заплачет от стыда.
Но вместо этого её лицо налилось багровым цветом. Она ударила ладонью по столу так сильно, что чашки подпрыгнули.
— Это что ещё такое?! — взвизгнула она. — Теперь в моём доме подслушивают и доносят?!
Она резко поднялась. Стул с неприятным скрежетом отодвинулся по полу.
Свекровь направила палец в мою сторону.
— Я мать! Я имею право говорить всё, что считаю нужным! А ты, — она повернулась к Саше, — позволяешь этой женщине…
Саша медленно встал, словно поднимал на плечах невероятно тяжёлый груз.
Он заговорил так тихо, что Ларисе Петровне пришлось замолчать, чтобы услышать его.
— Мама. Сядь.
Она продолжала стоять, тяжело дыша. На шее проступили красные пятна.
— Сядь, — повторил Саша.
На этот раз она подчинилась.
— Артём — мой сын. Мой ребёнок. И если ты ещё хотя бы раз позволишь себе сказать что-нибудь подобное о нём или о моей жене, ты потеряешь меня. Не на несколько дней. Не на время. Навсегда. Ты знаешь, что я не бросаю слов на ветер.
Она действительно знала.
Саша всегда был спокойным и немногословным. Но если он однажды говорил «нет», изменить его решение было невозможно.
Несколько секунд никто не шевелился.
Потом Клавдия Захаровна тихо заплакала, по-старушечьи вытирая глаза рукавом.
Следом всхлипнула Рита.
А затем она подняла голову и произнесла то, чего никто от неё не ожидал:
— Мам, Ирина права. Мы все виноваты. Но я виновата больше остальных. Я ей завидовала. У неё Сашка — нормальный муж. А у меня Генка, от звонков которого я вздрагиваю, даже когда он просто хочет спросить, что купить домой.
Рита сглотнула и посмотрела прямо на меня.
— Ты ведь заметила это, да? Видела, как я хватаю телефон? А ещё помнишь тот день, когда я погладила Артёма, думая, что никто не смотрит? Я тогда жалела не его. Я жалела себя. Потому что у меня никогда не будет того, что есть у тебя: хорошего мужа, ребёнка, который растёт рядом с заботливым отцом… Всё. Больше не хочу молчать. Ирина, прости меня.
Лариса Петровна дёрнулась, явно собираясь возразить.
Но затем посмотрела на сына, на Риту, на свою мать и словно обмякла.
Будто из неё разом выпустили весь воздух.
Я долго смотрела на Риту, а потом молча кивнула.
Когда мы собирались уходить, Лариса Петровна вышла следом на крыльцо.
Она крепко вцепилась пальцами в перила и едва слышно произнесла совсем не тем голосом, которым недавно кричала:
— Артёма… привозите в воскресенье.
Я посмотрела ей в лицо и увидела в глазах подступившие слёзы.
Мне не стало её жаль.
Но почему-то стало намного легче.
В воскресенье мы снова пришли к ним.
И впервые при виде бабушки Артём не заплакал.
Он спокойно сидел на полу и играл с игрушками. Клавдия Захаровна устроилась рядом и ласково что-то ему приговаривала.
А Лариса Петровна стояла у плиты и жарила яблочные оладьи.
В тишине между нами больше не было привычных упрёков, ядовитых замечаний и скрытой враждебности.
Оставались только стыд и осторожная, неловкая, но всё же искренняя попытка начать всё заново.