Сожитель отодвинул тарелку с ужином и сказал: «Готовишь ты не очень, у мамы моей поучилась бы». Уже через минуту он стоял за дверью
«Готовишь ты, честно говоря, так себе. Тебе бы у моей мамы пару уроков взять»
– Пресно, – произнёс он и отодвинул тарелку в сторону.
Я стояла возле раковины и смотрела на эту самую тарелку. Почти два часа я варила суп. Куриный бульон, зажарка на сливочном масле, домашняя лапша, которую я раскатывала скалкой вручную — тесто было плотное, запястья потом ломило весь вечер. Петрушку перебрала, нарезала мелко-мелко. Бульон пробовала три раза, и каждый раз мне казалось — идеально.
– Пресновато, – снова сказал Виталий. Будто я с первого раза не услышала.
Он потянулся за солонкой и досолил сам. Потом снова попробовал. Едва заметно скривился — почти незаметно, но я уже научилась ловить такие мелочи.
– Ну, нормально, – сказал он, будто хотел сгладить. – Есть можно.
Есть можно. Почти два часа у плиты — и вся награда.
Я отвернулась и принялась отмывать кастрюлю. Не потому, что она срочно мешала. Просто нужно было чем-то занять руки. Воду включила горячую, почти кипяток — в первые секунды даже не почувствовала.
Мы встречались три месяца. Виталию сорок два, мне тридцать девять. Нас познакомила Лена с работы — сказала: «Мужик серьёзный, давно один, хочет нормальных отношений». Может, и хотел. Только пока что у него лучше всего получалось сравнивать мою готовку с маминой.
За эти три месяца мы виделись около двенадцати раз. На восьми встречах из двенадцати я что-то готовила. И ни разу — понимаете, вообще ни разу — он не сказал: «Вкусно». Или молчал, или выдавал вот это: «есть можно».
Виталий съел половину супа. Потом взял телефон и начал что-то листать. Я принесла чай — он взял молча, а спасибо сказал уже потом, в прихожей. Спокойно. Сухо. Как по расписанию.
Я смотрела, как он надевает куртку, застёгивается и уходит, даже не обернувшись. Я ведь не ждала восторгов. Не требовала комплиментов. Просто хотелось, чтобы не придирались. Разве это много — промолчать, если не понравилось?
Когда за ним закрылась дверь, я ещё минуту стояла на кухне. Потом взяла кастрюлю и вылила остатки супа в раковину. Три литра. Почти два часа.
Вот так, оказывается, это и происходит. Варишь почти два часа — а потом выливаешь. Потому что человеку «есть можно».
Через неделю он написал в Telegram: «В субботу заеду, если ты не против». Я ответила: «Хорошо». И сама не поняла, зачем.
В субботу я жарила котлеты.
Фарш купила на рынке — свинина с говядиной, хороший кусок, с жирком, попросила провернуть два раза. Лук натёрла, чтобы не попадались кусочки. Батон заранее замочила в молоке. Фарш вымешивала руками минут двадцать — ладони уставали, я перекладывала его из руки в руку, как когда-то показывала мама. Котлеты лепила ровные, одинаковые. Жарила на среднем огне, следила, вовремя переворачивала. Ровно час от начала до конца.
К ним — пюре на молоке со сливочным маслом и салат из помидоров со свежим огурцом. Всё горячее, свежее, домашнее.
Виталий сел за стол, взял котлету, разрезал. Долго рассматривал срез, будто перед ним не ужин, а образец на экспертизе. Попробовал.
– Немного жестковаты, – сказал он.
Я промолчала. И мысленно отметила: второй раз. Суп был пресный, котлеты — жестковатые.
– Мама у меня котлеты делает — вот это вещь. Они у неё прям во рту тают. Раньше каждое воскресенье к ней ходил, пока рядом жил. У неё какой-то секрет есть, я не знаю.
Третье упоминание мамы за три месяца. Я уже вела счёт. Первый раз — когда я сварила борщ: «Мама по-другому заправляет, у неё гуще получается». Второй — когда пекла блины на Масленицу: «Мама делает тоненькие, почти прозрачные». Теперь вот котлеты.
Я смотрела на него и думала: может, он правда не понимает? Может, для него это обычный разговор? Может, он вырос рядом с мамой, которая готовила как богиня, и теперь всё остальное кажется ему недостаточно хорошим?
Но я ведь тоже не вчера впервые плиту включила. Пятнадцать лет готовила на семью. Сначала в браке — одиннадцать лет. Потом развод, уже четыре года одна. И всё равно варю, жарю, пеку — для себя и детей. Для Артёма, которому четырнадцать, и для Маши, которой одиннадцать. Они едят и благодарят. Даже без напоминаний.
– Тогда тебе надо было к маме идти, – сказала я тихо. Без злости. Просто как факт.
Виталий поднял глаза от тарелки.
– Ты чего?
– Ничего. Ешь.
Он съел одну котлету. Вторую не взял. Пюре доел, салат тоже. Пять котлет так и остались на блюде нетронутыми. Уходя, он сказал «спасибо за ужин» — вежливо, коротко, без лишних слов.
Маша вышла на кухню за водой, когда он уже обувался. Посмотрела на него, сказала: «До свидания». Он кивнул и ушёл.
Дочь посмотрела на меня — внимательно, по-детски остро, как смотрят только те, кто чувствует: что-то не так.
– Всё нормально, – сказала я. – Иди занимайся.