Сожитель отодвинул тарелку с ужином и сказал: «Готовишь ты не очень, у мамы моей поучилась бы». Уже через минуту он стоял за дверью
«Готовишь ты, честно говоря, так себе. Тебе бы у моей мамы пару уроков взять»
– Пресно, – произнёс он и отодвинул тарелку в сторону.
Я стояла возле раковины и смотрела на эту самую тарелку. Почти два часа я варила суп. Куриный бульон, зажарка на сливочном масле, домашняя лапша, которую я раскатывала скалкой вручную — тесто было плотное, запястья потом ломило весь вечер. Петрушку перебрала, нарезала мелко-мелко. Бульон пробовала три раза, и каждый раз мне казалось — идеально.
– Пресновато, – снова сказал Виталий. Будто я с первого раза не услышала.
Он потянулся за солонкой и досолил сам. Потом снова попробовал. Едва заметно скривился — почти незаметно, но я уже научилась ловить такие мелочи.
– Ну, нормально, – сказал он, будто хотел сгладить. – Есть можно.
Есть можно. Почти два часа у плиты — и вся награда.
Я отвернулась и принялась отмывать кастрюлю. Не потому, что она срочно мешала. Просто нужно было чем-то занять руки. Воду включила горячую, почти кипяток — в первые секунды даже не почувствовала.
Мы встречались три месяца. Виталию сорок два, мне тридцать девять. Нас познакомила Лена с работы — сказала: «Мужик серьёзный, давно один, хочет нормальных отношений». Может, и хотел. Только пока что у него лучше всего получалось сравнивать мою готовку с маминой.
За эти три месяца мы виделись около двенадцати раз. На восьми встречах из двенадцати я что-то готовила. И ни разу — понимаете, вообще ни разу — он не сказал: «Вкусно». Или молчал, или выдавал вот это: «есть можно».
Виталий съел половину супа. Потом взял телефон и начал что-то листать. Я принесла чай — он взял молча, а спасибо сказал уже потом, в прихожей. Спокойно. Сухо. Как по расписанию.
Я смотрела, как он надевает куртку, застёгивается и уходит, даже не обернувшись. Я ведь не ждала восторгов. Не требовала комплиментов. Просто хотелось, чтобы не придирались. Разве это много — промолчать, если не понравилось?
Когда за ним закрылась дверь, я ещё минуту стояла на кухне. Потом взяла кастрюлю и вылила остатки супа в раковину. Три литра. Почти два часа.
Вот так, оказывается, это и происходит. Варишь почти два часа — а потом выливаешь. Потому что человеку «есть можно».
Через неделю он написал в Telegram: «В субботу заеду, если ты не против». Я ответила: «Хорошо». И сама не поняла, зачем.
В субботу я жарила котлеты.
Фарш купила на рынке — свинина с говядиной, хороший кусок, с жирком, попросила провернуть два раза. Лук натёрла, чтобы не попадались кусочки. Батон заранее замочила в молоке. Фарш вымешивала руками минут двадцать — ладони уставали, я перекладывала его из руки в руку, как когда-то показывала мама. Котлеты лепила ровные, одинаковые. Жарила на среднем огне, следила, вовремя переворачивала. Ровно час от начала до конца.
К ним — пюре на молоке со сливочным маслом и салат из помидоров со свежим огурцом. Всё горячее, свежее, домашнее.
Виталий сел за стол, взял котлету, разрезал. Долго рассматривал срез, будто перед ним не ужин, а образец на экспертизе. Попробовал.
– Немного жестковаты, – сказал он.
Я промолчала. И мысленно отметила: второй раз. Суп был пресный, котлеты — жестковатые.
– Мама у меня котлеты делает — вот это вещь. Они у неё прям во рту тают. Раньше каждое воскресенье к ней ходил, пока рядом жил. У неё какой-то секрет есть, я не знаю.
Третье упоминание мамы за три месяца. Я уже вела счёт. Первый раз — когда я сварила борщ: «Мама по-другому заправляет, у неё гуще получается». Второй — когда пекла блины на Масленицу: «Мама делает тоненькие, почти прозрачные». Теперь вот котлеты.
Я смотрела на него и думала: может, он правда не понимает? Может, для него это обычный разговор? Может, он вырос рядом с мамой, которая готовила как богиня, и теперь всё остальное кажется ему недостаточно хорошим?
Но я ведь тоже не вчера впервые плиту включила. Пятнадцать лет готовила на семью. Сначала в браке — одиннадцать лет. Потом развод, уже четыре года одна. И всё равно варю, жарю, пеку — для себя и детей. Для Артёма, которому четырнадцать, и для Маши, которой одиннадцать. Они едят и благодарят. Даже без напоминаний.
– Тогда тебе надо было к маме идти, – сказала я тихо. Без злости. Просто как факт.
Виталий поднял глаза от тарелки.
– Ты чего?
– Ничего. Ешь.
Он съел одну котлету. Вторую не взял. Пюре доел, салат тоже. Пять котлет так и остались на блюде нетронутыми. Уходя, он сказал «спасибо за ужин» — вежливо, коротко, без лишних слов.
Маша вышла на кухню за водой, когда он уже обувался. Посмотрела на него, сказала: «До свидания». Он кивнул и ушёл.
Дочь посмотрела на меня — внимательно, по-детски остро, как смотрят только те, кто чувствует: что-то не так.
– Всё нормально, – сказала я. – Иди занимайся.
Она ушла. А я стояла перед блюдом с пятью котлетами и думала: я ведь старалась. Я ведь даже на рынок утром поехала, не в ближайший магазин забежала. Час у плиты — и я не ждала помощи, не просила восхищения. Только не хотела слышать «жестковаты».
Через две недели он позвонил и спросил, можно ли снова прийти. И я почему-то сказала: можно.
К третьему разу я уже понимала: он не изменится. Но всё равно решила испечь пирог.
Яблочный, с корицей. Продукты купила вечером накануне — мука, масло, пять яблок антоновки, яйца, сахар, сметана. На кассе вышло шестьсот восемьдесят рублей. Тесто замесила вечером и убрала в холодильник на ночь — так корочка получается нежнее и рассыпчатее. В воскресенье утром чистила яблоки, резала их тонкими дольками. Пирог провёл в духовке пятьдесят пять минут, потом ещё пятнадцать минут остывал.
Итого — два часа работы, шестьсот восемьдесят рублей и всё воскресное утро.
Виталий пришёл в семь. Снял куртку, помыл руки, сел за стол. Я поставила перед ним чай и положила кусок пирога — румяный, с красивой корочкой и карамельными яблоками.
Он взял вилку. Попробовал. Жевал долго, словно оценивал.
– Сыроват немного, – сказал он. – В середине будто не допёкся.
Я сразу взяла свой кусок и разрезала прямо перед ним. Пирог был полностью пропечённый — золотистый, сухой, ровный.
– У меня пропёкся, – спокойно сказала я.
Виталий пожал плечами.
– Может, мне просто кусок неудачный попался.
Может быть. Только уже третий ужин подряд что-то было «неудачное». То борщ не такой, то котлеты не те, то пирог сыроват. И каждый раз где-то рядом появлялась мама. Мама гуще, мама тоньше, мама сочнее, мама вкуснее. Мне даже стало интересно, зачем он вообще ходит ко мне — к женщине с пресным супом и недопечённым пирогом?
Я убрала блюдо с пирогом со стола. Молча поставила на подоконник. Виталий заметил это движение, но промолчал.
Он допил чай. Мы ещё поговорили — о его работе, о соседях, о погоде. Я отвечала ровно, спокойно. Но пирог обратно на стол не поставила.
Когда он уходил, спросил так, будто ничего не произошло:
– В следующую пятницу тебе удобно?
Я помолчала секунду. Потом зачем-то ответила:
– Удобно. Приходи, сделаю курицу с картошкой.
– О, курица — это хорошо. Давно нормальной курицы не ел, – сказал он.
Нормальной. Это слово я запомнила.
В пятницу я поднялась заранее.
Курицу купила накануне — целую, полтора килограмма, охлаждённую, не заморозку, у продавца, которому доверяла. Молодую картошку, чеснок, лимон, розмарин. Восемьсот пятьдесят рублей — чек почему-то оставила на столешнице. Не знаю, зачем. Наверное, уже что-то чувствовала.
С утра замариновала курицу — натёрла маслом, чесноком, лимонным соком и травами, убрала в холодильник. Потом достала заранее, чтобы согрелась. Поставила в духовку на сто восемьдесят градусов — восемьдесят минут, потом ещё двадцать под грилем, чтобы появилась красивая корочка. Картошку разложила вокруг прямо в форме — она пропиталась соком и жиром, стала золотистой, с хрустящими краями.
К семи вечера на кухне пахло так, что Маша выглянула из комнаты:
– Мам, а когда есть будем?
– Виталия дождёмся, – сказала я.
Она ушла. Артём сидел у себя в наушниках.
Ровно в семь прозвенел звонок.
Виталий разулся, прошёл на кухню и втянул воздух носом.
– Пахнет хорошо, – сказал он.
Я сразу это отметила. Пахнет хорошо. Уже что-то. Посмотрим.
Я достала форму, разложила еду по тарелкам. Ему — ножку с бедром, большую порцию. Картошки положила щедро. Себе — крыло. На стол поставила хлеб, зелень и соус.
Виталий взял нож и вилку. Отрезал кусок. Попробовал.
Я смотрела на него. Руки под столом сами сжались в кулаки — я даже не сразу это поняла.
– Знаешь, – сказал он, откладывая вилку, – суховата немного. И чеснока многовато, он весь вкус перебивает. Мама курицу в рукаве запекает — вот тогда она сочная, мягкая, сама от кости отходит. Тебе бы у неё поучиться. Она, думаю, с радостью покажет, если попросишь.
Восемьдесят минут в духовке. Восемьсот пятьдесят рублей. Золотая курица с хрустящей корочкой.
И снова — «суховата», «чеснока много», «поучись у мамы».
Я смотрела на него. А он уже отрезал следующий кусок. Ел мою «сухую» курицу, жевал и параллельно объяснял, как надо готовить правильно, ещё и предлагал отправить меня на мастер-класс к своей маме. Спокойно. Почти участливо.
И в этот момент внутри меня что-то щёлкнуло. Не громко. Без истерики. Но очень ясно.
Я поднялась из-за стола.
Взяла его тарелку — он даже договорить не успел — и спокойно понесла в прихожую. Поставила её на полку для ключей, рядом с его курткой.
Потом вернулась на кухню. Виталий сидел с приоткрытым ртом.
– Оля, ты что делаешь?
– Тарелка в прихожей, – сказала я ровным голосом. – Можешь забрать с собой. Или поезжай к маме — у неё, как ты говоришь, всё вкуснее. Значит, ужинать тебе лучше там.
Он смотрел на меня. Я видела: он действительно не понимал. Только что сидел за столом, ел, рассуждал — и вдруг его тарелку унесли. В его картину мира это никак не укладывалось.
– Ты серьёзно? – голос у него стал жёстче. – Это вообще нормально, по-твоему?
– Абсолютно серьёзно.
В дверях кухни появилась Маша. Она шла за водой, но остановилась — сразу почувствовала напряжение. Посмотрела на меня, потом на Виталия, потом снова на меня.
– Мам?
– Всё хорошо, иди к себе, – спокойно сказала я.
Она ушла без вопросов. Умная девочка.
Виталий встал. Лицо покраснело, губы сжались.
– То есть вот так? Выгоняешь? И за что, интересно?
– Я три месяца объясняла тебе ужинами. Но ты, видимо, не слышал.
Он ещё постоял. Потом молча взял куртку с вешалки и шапку. Тарелку с курицей в прихожей даже не тронул.
Я открыла дверь.
Он вышел. Я закрыла её аккуратно, без хлопка.
Прислонилась спиной к двери и слушала шаги — первый пролёт, второй, потом всё стихло.
Руки у меня не дрожали. Сердце билось спокойно. Я даже не сразу поняла, что выдохнула, — просто вдруг стало легче. Не потому, что прошла злость. Злости, кажется, уже и не было. Просто тяжесть, которую я зачем-то носила три месяца, внезапно перестала давить.
Я вернулась на кухню. Взяла свою тарелку, отрезала кусок курицы. Попробовала.
А ведь вкусно. Сочная, корочка хрустит, чеснок ровно такой, как надо — не больше и не меньше. Я съела всё медленно, с удовольствием.
Позвала детей. Артём прибежал сразу — запах он, видимо, почувствовал ещё из комнаты. Маша вышла осторожно, всё поглядывала на меня.
– Он ушёл? – тихо спросила она.
– Ушёл.
– Насовсем?
Я посмотрела на неё. Одиннадцать лет, а понимает уже слишком много.
– Скорее всего, – ответила я.
Она спокойно кивнула. Почти с облегчением. Взяла тарелку, попробовала.
– Мам, очень вкусно, – сказала она просто.
Я рассмеялась. Артём тоже засмеялся — не понял почему, но за компанию. Мы сидели втроём, ели курицу, за окном темнело, был самый обычный пятничный вечер, и мне вдруг стало по-настоящему хорошо. Не «сойдёт», не «есть можно», а именно хорошо.
Ночью пришло сообщение в Telegram: «Оля, это было с твоей стороны некрасиво». Утром ещё одно: «Можно было просто сказать, если тебе что-то не нравится. Зачем так устраивать?». Потом третье: «Давай поговорим, я правда не понял, что произошло».
Я читала и не отвечала. На четвёртый день заблокировала.
Прошло три недели.
Лена поймала меня возле кофемашины и тихо сказала: «Виталий обиделся. Говорит, ты выставила его с тарелкой в прихожей, как пса. Говорит, унизила». Я только кивнула. Лена помолчала, а потом добавила почти шёпотом: «Ну, он, конечно, тоже не подарок».
Виталий больше не пишет. Я не звоню.
В прошлую пятницу я снова запекла курицу — уже только для детей. Маша попросила добавку. Артём сказал: «Мам, это вообще лучшее из того, что ты готовишь». Я сказала спасибо.
Сплю спокойно. Готовлю для тех, кому действительно вкусно.
Только вот хочу спросить у вас, девочки. Тарелка в прихожей — это я правда переборщила? Или три месяца «пресно», «жёстко», «сыровато» и «поучись у моей мамы» — уже вполне достаточная причина, чтобы открыть человеку дверь?