— Спасибо, тёть Нина, что рассказали.
Я положила трубку. Долго сидела на кухне и смотрела в окно на хабаровские сопки, тонущие в тумане. Потом открыла общий чат с сёстрами.
«Люда, Таня. Звонила тётя Нина. Отец в больнице. Олеся его бросила. Он сутки пролежал на полу».
Люда ответила почти сразу: «Я знаю. Мне уже звонили. Я не поеду».
Танька написала только через час: «Я вспомнила, как в шесть лет стояла у окна и ждала его. Как мама ползала по полу в день, когда он ушёл. Как мы собирали копейки на её химию. А он тогда возил Олесю в Диснейленд. Простите, я не могу».
Я набрала сообщение, потом долго смотрела на мигающий курсор. И просто убрала телефон в карман.
Через три дня позвонил незнакомый номер. Это была медсестра из больницы:
— Вы дочь Виктора Петровича? У него никого нет. Он всё время зовёт Веру, Люду и Таню. Плачет. Нужно забрать документы, его выписывают в пансионат. Скажите, вы приедете?
Я закрыла глаза. Представила отца из детства — того, который на бабушкиной даче подбрасывал меня к потолку и смеялся. Тот папа умер в тот день, когда я перестала звонить, а он так и не перезвонил. Или ещё раньше — в то субботнее утро, когда он закрыл чемодан.
— Нет, — сказала я. — Не приеду. Передайте ему: Вера сказала, что простила. Но приехать не может. У неё есть свои дочери, работа и жизнь, которую он когда-то не выбрал.
Медсестра помолчала. Потом тихо спросила:
— А Люда и Таня?
— Они тоже простили. И тоже не приедут.
Я положила трубку. Достала старый фотоальбом — там был один-единственный снимок, где мы все вместе: мама, папа, я, Люда и Танька у мамы на руках. На обороте маминым почерком было написано: «1988. Счастье». Тогда ещё никто из нас не знал, что это счастье закончится через четыре года.
Я перевернула фотографию и написала шариковой ручкой: «Простили. Но не забыли. И не вернулись».
Потом убрала альбом обратно в шкаф. Заварила чай. Позвонила Люде:
— Ты как?
— Нормально, — ответила она. — А ты?
— Тоже.
Мы немного помолчали. За окном падал хабаровский снег. Где-то далеко, за тысячи километров, старый человек ждал дочерей, которые когда-то ждали его. Тридцать лет — достаточно большой срок, чтобы построить мост. Или окончательно сжечь все мосты. Он выбрал второе.
Потом тётя Нина звонила ещё раз. Сказала, что отца перевезли в дом престарелых под Саратовом. Олеся продала квартиру, даже не спросив его. Сказала: «Всё равно он уже не жилец». Я не удивилась. Просто положила трубку и пошла проведать своих дочерей — они ждали меня с пирогом.
Иногда я думаю: чему он нас всё-таки научил? Наверное, тому, что любовь — это действие, а не красивое слово. Что родство не измеряется кровью и не подтверждается бумагой об удочерении. Оно там, где кто-то встаёт ночью к больному ребёнку, приходит на школьную линейку первого сентября, не закрывает отцовство последним алиментным переводом, когда тебе исполняется восемнадцать.
Он научил нас тому, что у каждого человека есть выбор. Но за любой выбор однажды придётся отвечать. Даже спустя тридцать лет. Даже тогда, когда ноги уже не держат.
Вот и всё. Мы — три дочери — выросли. И мы выбрали себя. Так же, как когда-то выбрал он.