Махачкала в начале двухтысячных стремительно менялась. В городскую жизнь снова возвращались строгие кавказские порядки и консервативные исламские нормы. На широких проспектах всё реже можно было увидеть влюблённых, идущих в обнимку, а звонкий смех девушек на улице всё чаще воспринимался как нечто вызывающее и неприличное.
На улицах становилось всё больше бородатых молодых мужчин с суровыми взглядами, для которых длина женской юбки превращалась едва ли не в вопрос религиозного принципа. Именно в такой атмосфере жила и училась высокая, яркая красавица-аварка Ада Магомедбегова-Махачева. Девушка, которая любила короткие юбки и совершенно не собиралась отказываться от привычного стиля…
— Однажды вечером я возвращалась домой после занятий в университете, — вспоминала Ада, словно смотря не на собеседника, а куда-то далеко сквозь стену съёмной квартиры. — Возле меня остановилась старая «Приора». За рулём сидел молодой парень. Он выстрелил прямо мне под ноги. Пуля пролетела между каблуками. Он смеялся так громко, что перекрывал музыку, звучавшую из машины. Потом сказал, чтобы я сняла с себя эту «грязь», иначе в следующий раз он выстрелит мне в колени. Я бежала до подъезда, почти не чувствуя ног, задыхалась от страха и потеряла одну туфлю в грязи. Наверное, именно в тот вечер я впервые поняла: здесь мне больше не дают свободно жить.
В 2005 году среди белого дня в Махачкале похитили одну из её подруг — чтобы насильно выдать замуж. Вскоре похожая история произошла ещё с одной знакомой. Потом поползли разговоры, будто на молодую Аду уже обратил внимание состоятельный мужчина значительно старше неё. По слухам, он намеревался сделать девушку своей второй супругой.
Тогда она сложила самые необходимые вещи в одну спортивную сумку и приобрела билет только в одну сторону — до Санкт-Петербурга. Северная столица встретила её холодным дождём, бесконечными серыми многоэтажками и необычной для девушки тишиной после темпераментного, шумного Кавказа. Ей было всего девятнадцать. Больше всего она хотела одного — спокойно идти по улице, не чувствуя на себе тяжёлого давления чужих правил и ожиданий.
Зелёное сукно отчаяния
Для молодой уроженки Дагестана Петербург оказался совсем не добрым городом, а скорее суровым испытанием. Диплом филолога почти нигде не пригодился, а потенциальные работодатели, услышав заметный дагестанский акцент, нередко сразу теряли интерес. Чтобы оплачивать крошечную комнату в Купчино и иметь возможность хотя бы нормально питаться, Ада устроилась работать за игровой стол в казино.
Перед глазами каждый вечер мелькало зелёное сукно, звенели жетоны, воздух был пропитан дешёвым сигаретным дымом, а ночные смены казались бесконечными. Она быстро научилась вежливо улыбаться нетрезвым посетителям с криминальными манерами и считать карты почти автоматически. Однако заработанных денег всё равно едва хватало, чтобы оплачивать самое необходимое.
Однажды возле её стола остановился ухоженный мужчина с характерным южноевропейским загаром. Некоторое время он внимательно наблюдал за тем, как ловко Ада перебирает колоду, а потом положил рядом небольшую визитную карточку французского агентства. На ней значилось имя — мсье Пьер Вудман.
— Ты зря растрачиваешь здесь свою внешность, — негромко произнёс мужчина. — Там можно получить за короткое время столько, сколько здесь ты заработаешь за целый год. И происхождением никто интересоваться не станет.
В тот период Аде особенно нужны были деньги. В Махачкале неожиданно серьёзно заболела её мать, которой требовалась операция. Кроме того, девушка хотела помочь младшей сестре выбраться из-под постоянного давления консервативных родственников. Протест против прежней жизни смешивался с отчаянной необходимостью зарабатывать. В 2011 году хрупкая девушка с Кавказа впервые переступила порог студии Пьера. Так появилась Кира Квин.
Цена первого поцелуя
Новая карьера стала развиваться неожиданно быстро. Постановщики фильмов для взрослых находили в ней редкое сочетание южного темперамента, яркой внешности и почти девичьей застенчивости. Но сама работа давалась ей крайне тяжело.
— Первый настоящий поцелуй в моей жизни произошёл перед камерой, когда мне уже исполнился двадцать один год, — рассказывала она позднее, нервно теребя край рукава. — Можете представить, что я тогда испытывала. А потом от меня начали требовать вещи, о которых мне даже сейчас неприятно вспоминать. После съёмок я закрывалась в душе и плакала, пытаясь жёсткой мочалкой словно стереть с кожи чужие руки. Но затем я открывала банковское приложение и видела сумму. Один съёмочный день позволял мне помогать родным несколько месяцев. Получалось, что я расплачивалась собой ради того, чтобы моя семья ни в чём не нуждалась. Страшнее такого обмена трудно придумать.