Грег дышал всё хуже. Каждый вдох сопровождался влажным, срывающимся звуком, будто внутри него что-то медленно растворялось. Нина смотрела не отрываясь. Ей хотелось запомнить его лицо именно таким: не искажённым болью, а странно пустым. Словно с него уже стерли всё, что делало его человеком.
Она медленно поднялась. Платье зашуршало уже иначе — не как облако, а как крылья, которые наконец расправились. Нина поправила фату, провела ладонью по ткани, стирая влажные отпечатки его пальцев.
— Я вернусь в зал, — сказала она спокойно. — Скажу, что тебе стало плохо. Что ты перебрал с шампанским. Что мы уедем чуть раньше. Никто не удивится. Ты ведь всегда был таким надёжным.
Он не ответил. Смотрел уже не на неё, а куда-то мимо, туда, где коридор тонул в полутьме.
Нина развернулась и пошла обратно. Её шаги были почти неслышными. Туфли едва касались ковра. Дверь в зал открылась легко, словно кто-то ждал её по ту сторону. Музыка ударила волной — тёплая, шумная, пьяная, полная чужой радости.
Она улыбнулась. Той самой улыбкой невесты, которую можно отрепетировать до совершенства. Подошла к столу, взяла свой бокал — тот самый, нетронутый — и сделала небольшой глоток. Вино было сладким. Чистым. Живым.
Первым её заметил отец.
— А где Грег? — крикнул он сквозь музыку, поднимая бокал.
Нина легко, почти игриво пожала плечами.
— Ему стало нехорошо. Переволновался. Я отвела его в номер. Пусть немного полежит. Мы скоро поедем.
Отец удовлетворённо кивнул. Кто-то из гостей зааплодировал, кто-то засмеялся, кто-то снова крикнул что-то весёлое. Михаил стоял у стены. Когда Нина проходила мимо него, он едва заметно склонил голову — так, как старые деревья склоняются от ветра.
Она никак не отреагировала.
Просто шла дальше — сквозь музыку, запах духов, жаркое, смех, чужое счастье.
Впереди был выход.
А за ним — ночь. Настоящая. Без фаты, без бокалов, без чужих рук на её пути.
Она переступила порог.
Дверь за спиной закрылась тихо, почти бережно.
Как крышка над тем, что наконец осталось в прошлом.