Нина держала бокал так осторожно, будто в её пальцах был не хрусталь, а тонкая паутина, способная порваться от одного неверного вздоха. Когда стекло звякнуло о стекло, этот звук будто проглотил всё вокруг: музыку, смех, даже удары её собственного сердца. Грег выпил первым — длинным, уверенным глотком, так же, как делал всё в своей жизни: без колебаний, с привычной решимостью. Жидкость скользнула по его горлу, оставив на губах влажный блеск, похожий на след, который остаётся на листе после дождя.
Нина едва пригубила свой бокал — чистый, безопасный — и почувствовала, как прохладное терпкое вино касается языка, словно отголосок далёкого прошлого. Так же когда-то пил её первый муж. Тогда, два года назад, его бокал тоже стоял перед ней. А потом были трасса, внезапная авария, отказавшие тормоза. И Грег, появившийся в её жизни слишком вовремя, слишком ловко, точно тень, которая возникает именно в тот момент, когда гаснет свет.
Теперь он поставил свой бокал на скатерть. Пальцы, ещё недавно лежавшие у неё на колене тяжёлым, почти собственническим жестом, вдруг заметно дрогнули. Совсем слегка. Почти неуловимо. Но Нина увидела. Она всегда замечала такие мелочи: дрожь ресниц, сбившееся дыхание, чужой отблеск, который вспыхивает и исчезает в зрачках.
— Ты в порядке? — тихо спросила она, наклоняясь к нему. Край фаты скользнул по его плечу, и ткань вдруг показалась ей тяжёлой, словно напитанной чужим теплом и потом.
Грег улыбнулся. Улыбка была безупречной — ровные зубы, знакомая уверенность, — но глаза в неё не включились. Они оставались пустыми, как окна в доме, где уже давно погасили свет.
— Конечно, милая. Просто… немного кружится голова. Слишком много тостов.
Он провёл ладонью по лбу. Движение было замедленным, будто рука шла сквозь воду. В этот миг внутри Нины что-то перевернулось. Это была не радость. Не облегчение. Что-то холодное и острое, словно лезвие, которое наконец легло в правильную руку. Больше всего она боялась именно этого мгновения — что он всё же выпьет. Что подействует. Что то, что предназначалось ей, теперь начнёт разворачиваться в нём самом.
Музыка стала вязкой, тяжёлой. Воздух в зале как будто загустел. Гости кричали «горько!», но до Нины их голоса доходили словно сквозь стекло. Она смотрела, как Грег пытается подняться, как его пальцы цепляются за край стола, оставляя на белой ткани едва заметные следы влаги. Пот. Уже.
— Пойдём танцевать, — сказал он, и на последнем слове голос слегка треснул, словно сухая ветка под ногой.
Нина встала. Её платье зашуршало, как сухая листва. Под столом она почувствовала, как его рука снова ищет её, но теперь хватка уже не была прежней — пальцы скользили, не удерживая. Она позволила ему вывести себя в центр зала, хотя внутри всё сопротивлялось. Но ей хотелось видеть, как всё будет дальше.
Под люстрой, рассыпающей ледяной свет, Грег обнял её за талию. Его ладонь была горячей и влажной. Дыхание — рваным. Он притянул её ближе, чем требовал танец, и Нина уловила новый запах: не парфюм, а что-то металлическое, резкое, напоминающее лекарство.
— Ты… всегда была моей, — прошептал он ей на ухо, медленно, словно каждое слово приходилось вытягивать из горла силой. — После него… после той аварии. Ты ведь знаешь.
Она ничего не ответила. Только крепче сжала его плечо, чувствуя под тканью костюма мелкую, неконтролируемую дрожь мышц. В зеркале напротив, за спинами танцующих, она заметила Михаила. Старик стоял у двери неподвижно. Их взгляды встретились всего на секунду, и в его глазах не было ни страха, ни торжества — только усталое знание человека, который слишком долго молчал.
Грег вдруг споткнулся. Совсем немного. Нина сразу поддержала его, продолжая улыбаться гостям так, будто это была всего лишь неловкость молодожёна. Но внутри неё, там, где когда-то жила одна пустота, теперь медленно раскрывалось что-то иное. Не месть. Не триумф. Просто ясное понимание: колесо, которое он однажды раскрутил, возвращалось назад. И теперь на его пути стояла уже не невеста. И не жертва.
Музыка продолжала играть, но их танец давно перестал быть вальсом. Это было медленное, почти неподвижное кружение двух людей, связанных не чувствами, а невидимой нитью, натянутой до предела. Грег дышал ей в висок — коротко, сбивчиво, будто воздух внутри него превращался во что-то густое, тяжёлое. Каждый вдох был горячим, влажным, с привкусом горечи и металла.
Теперь вела Нина. Её ладонь лежала на его затылке легко, почти нежно, но пальцы точно чувствовали под кожей пульс — быстрый, натянутый, словно струна. Она не сжимала его. Лишь держала, запоминая: теперь она слышит его сердце. Теперь именно она отсчитывает удары.
— Тебе плохо? — спросила она голосом, который звучал мягче, чем она сама того хотела. Голос невесты. Тот самый голос, которым ещё вчера она говорила «да».