— Поэтому моя стартовая цена — вовсе не «даром», а долг. И торги теперь объявляю я. Кто вернёт мне мои шестьсот тысяч в течение недели — того я ещё, возможно, прощу. А если нет… — я медленно посмотрела на гостей, — эта квартира на Тверской, по которой вы сейчас ходите в своих дорогих туфлях, уже оформлена на благотворительный фонд помощи одиноким пенсионерам Севера. Документы подписаны. Завтра утром придёт нотариус.
Денис выронил бокал. Красное вино расплескалось по дубовому паркету, который я когда-то выбирала для будущих внуков.
— Мам, что ты такое говоришь? — голос сына сорвался.
Я посмотрела на него с той самой спокойной улыбкой, которой научилась в вечной мерзлоте. Там, где трещины в фундаменте не маскируют — их устраняют радикально.
— Я говорю, что тебе, Денис, уже сорок лет, а мне семьдесят два. И я устала быть твоим фундаментом. Теперь сам. Строй, плати, отвечай. Или не строй вовсе. — Я повернулась к Снежане. — А тебе, дорогая, спасибо за этот аукцион. Он помог увидеть настоящую цену. Не мою — вашу.
Я взяла со стола яблоко, надкусила его и направилась к выходу. В гостиной стояла такая тишина, будто все вдруг оказались в склепе. Только Снежана наконец-то закрыла рот.
Уже у двери я обернулась:
— Когда решите, какие у нас торги — бесплатные или денежные, — звоните. Я буду на даче. Там, где фундамент, знаете ли, не воруют.
И я вышла, оставив их в той самой тишине, которая, как я прекрасно понимала, очень скоро разорвётся криками, взаимными обвинениями и звоном разбитой посуды. Но меня там уже не будет.
За окном моросил московский ноябрь, а старый сталинский дом стоял крепко. Как и всё, что когда-то строили на совесть. А я, знаете ли, тоже строила на века. Даже если вера в семью дала трещину, руки и голова у меня ещё работали. И это был тот фундамент, который уже никто не сможет у меня украсть.