Анна сидела на самом краю кровати и сжимала в руках ту самую рубашку так крепко, будто держала не ткань, а улику, по которой ей только что вынесли приговор. В голове стояла глухая, звенящая пустота — такая появляется после страшной ссоры, когда крики уже стихли, но внутри всё ещё дрожит.
Его слова продолжали звучать в памяти, словно впитались в стены, в мебель, в воздух квартиры и даже в её собственную кожу.
— Ты на себя в зеркало посмотри, жирная корова!
Он произнёс это не в порыве злости и не от внезапной обиды. Нет — скорее с каким-то облегчением, будто наконец выпустил наружу то, что давно носил в себе. Потом резко хлопнула входная дверь. И всё. Он ушёл. Не обернулся. Не попросил прощения. Даже не подумал о том, что в соседней комнате спит их маленький сын.
Анна медленно поднялась и подошла к зеркалу. Каждый шаг давался тяжело — будто она шла не к отражению, а на суд.
Из зеркала на неё смотрела измученная женщина с погасшими глазами. Лицо округлилось, под глазами легли тёмные тени, волосы были кое-как собраны в небрежный пучок. Она осторожно коснулась щеки, словно хотела убедиться, что это действительно она.
— Когда я стала такой?.. — почти беззвучно прошептала она.
В памяти мгновенно всплыла другая Анна. Лёгкая, звонко смеющаяся, в платье по фигуре, та самая, от которой Артём когда-то не мог отвести взгляд. Тогда он говорил: «Ты у меня самая красивая. Даже когда сердишься».
А теперь…
Теперь в его глазах она видела только раздражение. Холод. И почти неприкрытую брезгливость.
Анна опустилась на пол — ноги словно перестали её держать. Она не рыдала. Слёз почему-то не было, будто внутри всё выгорело дотла. Осталась только тяжёлая пустота, словно её вывернули наизнанку и бросили посреди комнаты.
Из детской вдруг донёсся тихий всхлип.
— Стёпа… — Анна вздрогнула и тут же поднялась.
Она вошла к сыну и присела рядом с его кроваткой. Мальчик спал тревожно, морщился во сне, будто даже через сон чувствовал, что дома случилось что-то плохое. Анна провела ладонью по его волосам — таким же тёмным, как у отца.
— Прости меня, мой хороший… — прошептала она. — Прости, что тебе пришлось это слышать.
И именно в эту минуту внутри неё что-то окончательно треснуло.
Анна вдруг отчётливо поняла: Артём ушёл не сегодня. По-настоящему он ушёл намного раньше — когда перестал держать её за руку, когда начал отводить глаза, когда стал говорить с ней так, будто перед ним не жена, а посторонняя женщина. Сегодня он просто громко поставил точку.
Она вспомнила, как после родов он впервые посмотрел на неё — быстро, оценивающе, будто проверял, что изменилось и насколько. Тогда она решила не придавать этому значения. Потом появились колкие замечания.
— Ничего себе ты набрала…
— Раньше ты была огонь, а теперь — сплошной домашний халат.
Она проглатывала обиду за обидой, оправдывая его усталостью, работой, нервами. Уговаривала себя, что любовь — это умение терпеть.
Но любовь не должна превращаться в унижение.
Телефон на тумбочке коротко завибрировал. Пришло сообщение.
«Я пока поживу в другом месте. Стёпе помогать буду. Нам лучше немного побыть отдельно».
Анна несколько раз перечитала эти строки. Ни сожаления. Ни тепла. Ни одного слова о любви.
Она перевернула телефон экраном вниз.
— Побыть отдельно… — горько усмехнулась она. — Ты уже давно отдельно. Просто за мой счёт.
Анна подошла к окну. Внизу светились фонари, люди куда-то шли, машины проезжали мимо, жизнь продолжалась так, будто ничего не случилось. И вдруг среди боли она почувствовала нечто другое.
Злость.
Не громкую и не истеричную. Тихую. Глубокую. Опасно спокойную.
— Ты решил, что сломал меня, Артём… — прошептала она. — Но ты даже не понимаешь, какую ошибку только что сделал.
В тот вечер Анна ещё не знала, каким именно будет её завтрашний день. Но одно стало ясно окончательно: назад она уже не вернётся.
Первые дни после ухода Артёма слились для неё в один мутный, тяжёлый туман. Анна существовала на автомате: готовила Стёпе завтрак, отводила его в садик, вежливо улыбалась воспитательнице, возвращалась домой, варила ужин. Всё происходило машинально. Ночами она почти не спала — лежала в темноте и смотрела в потолок, слушая, как слишком громко стучит сердце.
Он не звонил. Лишь изредка присылал короткие, сухие сообщения:
«В субботу заберу Стёпу»
«Деньги перевёл»
Ни одного вопроса о ней. Ни одного «прости». Ни одного человеческого слова.
В субботу он приехал аккуратный, уверенный, в новой куртке. От него пахло чужими духами — сладкими, резкими, навязчивыми.
— Привет, — бросил он коротко, почти не глядя на Анну.
Стёпа сразу побежал к нему.
— Папа!
Анна сжала губы. Она не хотела лишать сына отца. Но видеть Артёма было мучительно, будто кто-то каждый раз заново касался незажившей раны.
— Ты что, похудела? — вдруг заметил он, быстро окинув её взглядом.
— Немного, — ровно ответила она.