— Слушай, давай без театра. Ты всё слишком драматизируешь. Ну пошутили, с кем не бывает. Я тебя люблю, между прочим. И вообще, если бы ты сидела дома, как я просил, ничего бы не услышала. Так что сама виновата.
Тишина между ними стала острой, как лезвие.
Мария долго смотрела на его пьяное, самодовольное лицо. На раздражение в глазах. На попытку снова вернуть контроль. И вдруг поняла: спорить с ним бессмысленно.
Он не услышит.
Потому что для него она давно стала фоном. Удобным. Тихим. Привычным.
— Ты прав, — неожиданно сказала она. — Я виновата.
Артур облегчённо выдохнул и пошёл к холодильнику за водой.
— Ну вот. А то накрутила себе…
— Я виновата, — повторила Мария, глядя ему в спину, — потому что десять лет терпела. Десять лет старалась быть удобной. Думала, если не буду требовать, если буду хорошей женой, ты когда-нибудь это оценишь. И ты оценил. В десять рублей.
Она встала и прошла в спальню. Достала из шкафа небольшой дорожный рюкзак и начала складывать туда самое нужное: паспорт, телефон, зарядку, документы, сменную одежду.
Артур, услышав шум, появился в дверях с бутылкой воды в руке.
— Ты что делаешь? — спросил он уже менее уверенно. — Куда собралась посреди ночи?
— К маме, — коротко ответила Мария, застёгивая молнию.
— Ты с ума сошла? Из-за тупой шутки уходишь? Маша, ну хватит! Это несерьёзно!
Он попытался встать у неё на пути, но она спокойно прошла мимо. Так ровно и уверенно, что он даже не успел остановить её.
— Маша, стой! — растерянно произнёс он. — Ну не веди себя как ребёнок!
Она уже стояла у двери, накинув пальто. Обернулась.
— Ты прав. Это несерьёзно. Серьёзным в нашем браке было только моё терпение. И оно закончилось. Спокойной ночи, Артур.
Она вышла в подъезд.
Дверь закрылась с металлическим щелчком.
Артур остался в тёмной прихожей, всё ещё не до конца понимая, что произошло. Только теперь до него начало доходить: она не пугает. Не играет. Не ждёт, что он побежит за ней и скажет пару правильных слов.
Что-то внутри него неприятно сжалось. Пьяный туман начал рассеиваться, уступая место жёсткой, холодной трезвости.
Он посмотрел на телефон. В общем чате коллег было новое уведомление.
«Артур, ты красавчик! Шоу было огонь!»
К сообщению было прикреплено видео.
Артур нажал на воспроизведение.
На экране он сам — красный, пьяный, размахивающий руками — громко кричал:
— Страшила моя, берите, дёшево отдаю!
Он увидел своё лицо. Самодовольное, глупое, неприятное.
А потом заметил в углу кадра Марию. Она стояла почти у выхода. В тёмно-синем платье, прямая, неподвижная, чужая среди пёстрой толпы. Она смотрела прямо на него.
Даже через экран этот взгляд показался ему пустым и окончательным.
Артур опустил телефон.
И только теперь понял: Мария ушла не из-за одной шутки.
Она ушла потому, что он при всех показал ей её место в своей жизни. Громко. Пьяно. Весело. «По-дружески». На глазах у всего отдела.
Где-то в городе, в такси, Мария смотрела на заснеженные улицы и неожиданно чувствовала не только боль. Внутри появлялось что-то новое — звенящее, непривычное, почти пугающее ощущение свободы.
Она больше не обязана быть удобной.
Завтра, когда Артур протрезвеет и начнёт обрывать телефон, она просто выключит звук. Впервые за десять лет она не будет ждать, что он поймёт. Не будет ждать, что он извинится так, чтобы всё снова можно было замести под ковёр.
Она не будет ждать.
Она будет жить.
А на кухонном столе в пустой квартире осталась маленькая записка. Мария написала её перед уходом.
Артур нашёл записку примерно через час, когда уже окончательно протрезвел.
На листке было всего два слова:
«Десять рублей».
Ни проклятий.
Ни слёз.
Ни длинных объяснений.
Только цена, которую он сам ей назначил.
И именно эта цена стала последней каплей, смывшей всё, что он по привычке называл своей семьёй.