В почтовом ящике лежало письмо от банка — автоматическое уведомление о том, что все совместные счета переведены в режим «только просмотр», а доступ к кредитным картам для дополнительного держателя, то есть для него, окончательно отключен. Подпись внизу — сухая, цифровая, без единой эмоции. И именно такой она и должна была быть.
Я ответила Виктории коротким сообщением:
«Спасибо. Здесь тихо. Даже слишком.
Так и должно быть?»
Ответ пришел через четыре минуты:
«Так и должно.
Тишина — самый честный звук, который может издавать человек, когда ему больше нечего сказать.
Если станет слишком тихо — пиши. Приду с вином.»
Я улыбнулась и убрала телефон в ящик. Впервые за долгое время мне не хотелось проверять его каждые десять минут.
Днем я сделала то, что откладывала годами: разобрала шкаф. Не в переносном смысле — буквально. Вытащила все его рубашки, свитера, те самые дорогие джинсы, которые он называл «вложением в образ», и сложила в большие черные пакеты. Не из злости. Просто потому, что они занимали место. Место, которое теперь принадлежало мне.
В глубине шкафа, за старым пиджаком, который он надевал только на важные ужины, обнаружилась маленькая коробочка из темно-синего бархата. Я открыла ее почти автоматически.
Внутри лежало кольцо. Не то помолвочное, которое он подарил мне три года назад и которое я сдала в ломбард через неделю после его ухода. Другое — тонкое, с крошечным сапфиром, почти незаметное. На внутренней стороне была гравировка: «V. 14.03.24».
Я замерла.
Четырнадцатое марта две тысячи двадцать четвертого года. Ровно за два года до того дня, когда он улетел с Лорой.
Я не почувствовала ни боли, ни даже удивления — только странное, почти профессиональное любопытство. Словно раскрыла старую медицинскую карту и обнаружила там давно известный диагноз.
Я закрыла коробочку, положила ее в конверт вместе с запиской: «Если бы нашел — вернул бы. Теперь уже не нужно». Конверт заклеила и убрала в ящик с надписью «исходящая корреспонденция». Отправлю завтра. Или послезавтра. А может, никогда. Время больше не подгоняло меня.
Вечером я включила музыку — не ту, что мы слушали вдвоем, а старую пластинку, купленную еще в студенчестве: Брамс, Второй концерт для фортепиано. Очень длинный, очень неторопливый, с длинными паузами, в которых слышно, как дышит рояль. Я легла на диван, закрыла глаза и просто слушала.
Где-то на середине второй части я вдруг заметила, что улыбаюсь. Не из-за воспоминаний. Не из-за мести. Просто потому, что могу лежать вот так — одна, в своей квартире, под свою музыку, и никто не скажет: «Сделай потише».
Когда пластинка закончилась, я поднялась, подошла к окну и распахнула его еще шире. Вечерний воздух уже был по-весеннему мягким. Где-то внизу кто-то смеялся, где-то дальше бренчала гитара, а над крышами висела тонкая, почти прозрачная луна.
Я глубоко вдохнула.
И впервые за много лет сказала вслух, обращаясь только к себе:
— Добро пожаловать домой.
Мой голос прозвучал спокойно, уверенно и — да — слегка хрипло от долгого молчания. Но это был мой голос. Наконец мой.
А потом я просто закрыла окно, выключила свет и ушла спать.
Без мыслей о завтрашнем дне.
Без мыслей о нем.
Только с мыслью о том, какой кофе сварю утром.
И какую книгу первой сниму с полки.