— Ничего.
— Как это ничего?
— Просто… оказалось не так.
— Не так — это как?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я рядом с ней всё время чувствовал себя старым.
Я фыркнула.
— А ты разве молодой?
— Вот и она примерно так говорила.
И почему-то в этот момент мне стало его жалко.
Не как мужа. А просто как человека.
Сидит мужчина почти пятидесяти лет и признаётся, что испугался собственного возраста.
Он провёл руками по лицу.
— Она, кстати, правда хорошая.
— Замечательно.
— Я серьёзно. Не злая. Не глупая. Просто…
— Молодая?
— Да. Молодая.
Тишина.
Чайник щёлкнул. Я встала за кружками. И машинально достала две одинаковые. Те самые. Из ИКЕА, которые мы когда-то выбирали вместе.
Он это заметил.
Я заметила, что он заметил. И тут же поставила одну обратно.
Он тихо сказал:
— Прости.
— За что конкретно?
— За всё.
— Удобно. Одним словом сразу всё закрыть.
Он кивнул.
— Наверное.
Потом вдруг сказал:
— Я скучал.
Меня аж злость накрыла.
— А я, по-твоему, нет?!
Он поднял глаза.
И вот тогда я впервые увидела, что ему тоже больно. Не напоказ. Не в стиле «срочно прими обратно». А по-настоящему.
— Я каждый день хотел набрать тебя.
— Но не набирал.
— Боялся.
— Чего?
— Что ты не ответишь.
Я снова села.
— Серёж, чего ты сейчас хочешь?
Он не сразу ответил.
— Не знаю.
— Прекрасно.
— Нет, правда. Я думал, что знаю. Когда уходил — был уверен. А теперь нет.
— А я должна быть уверена за нас двоих?
— Нет. Не должна.
Мы молчали.
Сверху соседи что-то сверлили. За окном сигналили машины. Самый обычный вечер. И от этого было ещё тяжелее.
Потому что такие разговоры, кажется, должны происходить под дождём, как в кино. А у нас — дрель за стеной, гречка в контейнере и пакет кефира на столе.
Он вдруг спросил:
— У тебя кто-то был?
— А если был?
Он отвёл глаза.
— Значит, наверное, так правильно.
— Никого не было.
— Почему?
Я усмехнулась.
— А ты думал, тут очередь выстроилась?
— Ладно, не начинай.
— Нет, это ты не начинай. Ты ушёл устраивать себе новую жизнь, а я здесь училась сама лампочки менять.
Он тихо произнёс:
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
И тут меня прорвало.
— Ты знаешь, каково это — покупать половину батона? Знаешь? Или готовить суп на одного? И вечером понимать, что ты уже не откроешь дверь?
Он сидел молча.
— Я первое время телевизор вообще не выключала. Потому что тишина была такая, что выть хотелось.
— Люд…
— Что «Люд»? Ты ушёл, потому что тебе захотелось снова почувствовать себя молодым. А я осталась здесь стареть одна.
Он закрыл глаза.
И почти шёпотом сказал:
— Да.
Без возражений. Без попыток оправдаться. Просто «да».
И именно от этого стало больнее всего. Потому что если бы он начал выкручиваться — я бы разозлилась. А тут злиться было некуда.
Он ушёл поздно вечером.
Встал в прихожей.
— Я ещё позвоню, хорошо?
Я ничего не сказала.
Он обулся. Потом вдруг произнёс:
— Здесь всё равно мой дом.
И ушёл.
А я села на банкетку в коридоре и расплакалась.
Не потому что хотела вернуть его обратно. И не потому что ненавидела.
А потому что человек, проживший рядом двадцать три года, может уйти из твоей жизни — но всё равно остаться где-то внутри.