Татьяна открыла глаза ещё до пяти утра. За двадцать лет она настолько привыкла вставать затемно, что организм больше не нуждался в будильнике. За окном царила непроглядная темнота, а ветер протяжно завывал в печной трубе. Женщина некоторое время лежала неподвижно, рассматривая потолок, затем приподнялась и опустила ступни на ледяные половицы.
Михаил отсутствовал уже третий месяц. В январе отправился на очередную вахту, заверив, что к марту обязательно будет дома. Однако в марте раздался звонок: «Танюш, начальство просит задержаться ещё на пару месяцев. Платят прилично. Ты не против?» Она коротко произнесла: «Оставайся». После чего завершила разговор.
Хорошие деньги. Двадцать лет одних и тех же слов о заработке. Двадцать лет вопросов: «Таня, как ты там?» И двадцать лет одиночества.
Набросив домашний халат, она направилась на кухню. Просторный пятистенный дом они с Мишей возвели собственными силами в начале двухтысячных. Когда-то по комнатам носились дети, ночью раздавался плач, повсюду гремели игрушки. Теперь же пустые помещения отзывались гулким эхом, словно огромная пустая бочка.
Лена уже пять лет жила в городе. Получила специальность бухгалтера, устроилась в компанию и делила съёмную квартиру с подругой. Дима отправился на Север, повторив отцовский путь: нефтяные промыслы, вахты, заработки. А Татьяна осталась одна. Совершенно одна посреди огромного дома с четырьмя спальнями, хотя пользовалась только маленькой комнатой возле печки.
Заварив чай, она устроилась возле окна. На подоконнике красовалась старая герань, доставшаяся ещё от матери и пережившая три пересадки. Женщина долго разглядывала цветок, пока неожиданно не поймала себя на мысли: «Да ведь я ничем от неё не отличаюсь. Переставили на другое место, иногда поливают — вот и существую. Только ради чего?»
Подобные мысли посещали её уже давно. Они постепенно накапливались внутри, словно воспаление, которое сначала почти незаметно, а потом внезапно прорывается, заставляя понять: продолжаться так больше не может.
Целых двадцать лет она ожидала возвращения супруга с заработков. Растила детей, содержала хозяйство, раз в неделю отвечала на его звонки. Самостоятельно латала ограду, носила тяжёлые поленья, проводила бессонные ночи возле заболевших детей. Одна посещала школьные собрания, разбиралась с протекающей крышей, хоронила старого пса, когда тот умер. Без мужа отмечала праздники. И без него замечала в зеркале новые морщины.
Миша появлялся на месяц или два — измученный, перепачканный, но довольный, с приличной суммой денег. Привозил гостинцы, проводил время с детьми, исправлял накопившиеся поломки. А затем снова собирал сумку и уезжал. Ей же оставалось привычное занятие — ожидание.
Поначалу разлуки причиняли боль, тревожили и заставляли тосковать. Позже превратились в обыденность. Затем она ждала исключительно потому, что иначе жить уже не умела. Но дети выросли и разлетелись, и однажды Татьяна осознала: ждать ей, по существу, больше некого. Михаил почти перестал бывать дома. Даже когда возвращался, супруги сидели за одним столом, не находя общих тем. О чём им разговаривать? Его жизнь состояла из оборудования, рабочих, начальников и вахтовых будней. Её — из грядок, кур и соседских новостей. Два совершенно разных мира, которые за двадцать лет соприкасались лишь под крышей этого дома.
И сам дом удерживал её, будто тяжёлый якорь. Будто вынесенный однажды приговор.
Татьяна допила остывающий чай, поднялась и подошла к шкафу. Вытащила старенький чемодан, с которым когда-то переступила порог этого дома молодой супругой. Раскрыла его и принялась складывать необходимое: джинсы, тёплую кофту, нижнее бельё, документы, деньги. Совсем немного вещей, сколько поместится. Всё остальное больше не имело значения.
Затем вернулась к столу, взяла лист бумаги и оставила несколько строк. Ни обвинений, ни обиды. Только простые слова:
«Миша, я уехала в город. Зла на тебя не держу. Просто больше нет сил. Живи так, как считаешь нужным. Таня».
Она оставила листок посреди стола, прижав солонкой, чтобы сквозняк не унёс. Надела пальто, укутала шею шарфом, подняла чемодан и переступила порог.
Март подходил к концу. Снег почти растаял, от земли тянуло влажным запахом пробуждающейся почвы. Над головой шумели перелётные птицы, возвращавшиеся из тёплых краёв. Татьяна задержалась на крыльце, оглядывая знакомый двор, покосившуюся изгородь и старую черёмуху возле калитки. Затем заперла дверь. По давней деревенской привычке спрятала ключ под коврик и направилась к автобусной остановке.
До города маршрутка добиралась три с половиной часа. Татьяна устроилась возле окна, наблюдая за мелькавшими лесами, полями и маленькими деревнями. За всю поездку она ни единого раза не оглянулась назад.
Михаил приехал домой в середине апреля.
Добрался на попутной машине, с привычным рюкзаком за спиной и конвертом заработанных денег. Измотанный, небритый, насквозь пропитанный запахами солярки и металла. Он распахнул калитку и неожиданно остановился.