«Мама, здесь жизнь, а там — одно выживание». Сын перевёз меня в Европу в шестьдесят три года, а я считаю дни до возвращения в свою хрущёвку — это эгоизм или моё право
Меня зовут Надежда, мне шестьдесят три года. До прошлой осени я жила самой обыкновенной жизнью женщины из спального района: работа в поликлинике, очереди в магазине у дома, скамейка возле подъезда, соседка Тамара с бесконечными новостями, внук по выходным.
Моему сыну Илье тридцать восемь. Он работает в сфере информационных технологий, как сейчас говорят, и примерно десять лет назад уехал сначала в Москву, а потом — за границу по контракту. Сначала была Польша, потом ещё одна страна, а теперь он живёт в Германии. Женат на нашей, русской девушке Кате, у них двое детей — мои внуки, семи и четырёх лет.
Все эти годы мы жили, как живут многие семьи на расстоянии: они звонили по видеосвязи, показывали ёлку, море, новые кроссовки у детей, а я в ответ показывала снег во дворе и свои помидоры на подоконнике.
— Мам, ну когда ты уже приедешь к нам? — каждый раз спрашивал Илья.
— Что я там буду делать, языка не знаю, — отмахивалась я.
Год назад всё изменилось. Мне сделали операцию на сердце, потом была реабилитация, больничные, лекарства. Врачи прямо сказали:
— Вам уже тяжело работать, поберегите себя.
На одну пенсию стало жить трудно. Цены растут, коммунальные платежи тоже, лекарства не бесплатные. Живу я одна, мужа давно нет, подруги разъехались или ушли из жизни: кто умер, кто перебрался к детям, кто просто закрылся дома и почти никуда не выходит.
После операции Илья прилетел ко мне. Пожил со мной, походил по магазинам, по поликлиникам, постоял в очередях. А потом вечером сел на кухне, посмотрел на меня и сказал:
— Мам, сколько можно так жить? Собирай документы и переезжай к нам. Я уже всё выяснил: тебе можно оформить вид на жительство по воссоединению, будет медицинская страховка, хорошие врачи, климат мягче. Здесь жизнь, а там — выживание.
Я пыталась возражать:
— Илья, у меня здесь всё. Квартира, поликлиника, соседки, могилы родных… Я уже не девочка, чтобы по миру кататься.
Он только отмахнулся:
— Мам, ты мне нужна живой. Я не хочу через пару лет приехать на поминки и слушать, как все вздыхают: “Ой, Надя такая хорошая была”. Переезжай и не упрямься.
Он уже всё решил. Вместе с Катей они собрали деньги, сделали мне новый загранпаспорт, оформили справки, купили билеты.
— Квартиру пока не трогаем, — сказал он. — Закроем, поставим хорошую дверь, сдавать не будем. Мало ли что.
Честно говоря, я улетала так, будто отправлялась на другую планету. Стояла в аэропорту с чемоданом и думала: “Шестой подъезд, второй этаж, коврик с кошкой у двери — всё, что было моей жизнью, остаётся здесь”.
Первые недели в Германии прошли как во сне. У них светлый, чистый дом, большой балкон, посудомоечная машина, стиральная машина сама всё считает. Внуки бегают, говорят сразу на двух языках, я половину не понимаю, но всё равно улыбаюсь.
Илья и Катя возили меня по магазинам, объясняли, что покупать. Всё красивое, аккуратное, но я путаюсь в ценах, в названиях ничего не понимаю.
— Мам, вот это творог, это сметана, здесь нормальный хлеб, а вот это лучше не бери, непонятно что, — объясняла Катя.
Первые два месяца я держалась. Всё было новым, интересным, много времени уходило на документы, врачей, страховку. Я старалась не жаловаться, привыкала к их ритму.
А потом пришли обычные будни.
Утром они уходят: взрослые на работу, дети в сад и школу. Я остаюсь одна в чужой квартире. Телевизор на немецком звучит как какой-то шум за стеной. На улице все разговаривают на своём языке, и, когда я выхожу в парк, чувствую себя будто глухой. В магазине страшно даже рот открыть — вдруг меня не поймут.
Конечно, мне предложили учить язык. Илья даже нашёл бесплатные курсы для пожилых. Я сходила три раза. Сидим мы там человек десять: турчанка, какая-то пожилая женщина из Сирии, украинка и я. Преподаватель на ломаном английском объясняет немецкий, а я сижу с тетрадью, руки дрожат, в голове вместо слов одна каша. После третьего занятия вышла, села на лавку и расплакалась.
Я не глупая. Всю жизнь работала регистратором, помнила фамилии, карточки, диагнозы. Но учить язык с нуля в шестьдесят три — это совсем не то, что в двадцать три.
Внуков я очень люблю. Но у них тоже своя жизнь. Днём у них сад, школа, потом уроки, кружки, мультфильмы.
— Бабушка, давай поиграем, — может сказать младший.
А через пять минут уже убегает к планшету.
Илья и Катя тоже устают по-своему. Работа, дорога, свои переживания. Сначала они много со мной разговаривали, показывали город, а сейчас всё чаще слышу:
— Мам, мы очень устали, давай сегодня без разговоров.
Я пыталась найти себе здесь хоть какое-то занятие. Ходила в русскую церковь — там можно было поговорить со своими. Но добираться туда далеко, с пересадкой, билет стоит недёшево. Несколько раз съездила, потом прихватило сердце, померила давление и решила, что героизм здесь ни к чему.