И только теперь, сидя в чужом доме и слушая, как за стеной мерно тикают старинные итальянские часы, я постоянно думаю: почему мы, матери, бываем такими неразумными? Почему уверены, что сила нашей любви определяется готовностью отдать детям последнюю рубашку?
Знаете, если бы судьба позволила вернуться назад, в тот день, когда мне исполнилось пятьдесят, я всё равно отправилась бы на заработки. По-прежнему пересылала бы дочерям деньги к праздникам, отправляла посылки, помогала с внуками. Но нашу первую двухкомнатную квартиру я бы не переписала ни на кого и ни за какие сокровища мира. Закрыла бы входную дверь на два замка, спрятала ключ в карман и точно знала: где бы ни находилась, сколько бы чужих страданий ни увидела, у меня всегда есть собственный дом. Место, где стоит моя кровать, где на подоконнике цветёт любимая герань и куда я могу вернуться полноправной хозяйкой, а не бедной родственницей, которой пытаются отыскать свободное местечко между детской коляской и гладильной доской.
Потому что детям мы нужны сильными, щедрыми, способными постоянно что-нибудь отдавать. Но когда силы окончательно иссякают, невероятно страшно оказаться словно между небом и землёй, осознавая, что ты построила два уютных гнезда для других, а сама осталась без крыши над головой.
Завтра утром я опять поднимусь в шесть часов, помогу Франческе умыться, приготовлю ей кашу и отправлюсь покупать продукты. Но вопрос, который мучает меня каждую ночь, по-прежнему остаётся открытым: обязана ли мать отдавать детям абсолютно всё, до последней крошки, или всё-таки имеет право сохранить хотя бы маленький уголок для собственной старости? И что теперь делать мне, если здоровья заработать на третью квартиру уже не осталось, а последние крупицы гордости не позволяют превратиться в приживалку у собственных дочерей?