Даже если Наталья из лучших побуждений поставит для меня кровать, я всё равно останусь чужим человеком, который дышит чужим воздухом, занимает чужое пространство и заставляет молодых супругов шептаться на собственной кухне.
Утром я спросила Наталью:
— Доченька, а что будет, когда я окончательно вернусь домой? Где мне жить?
Наталья на мгновение отвела взгляд, а потом быстро ответила:
— Мама, найдётся место, чего ты переживаешь? Подвинемся как-нибудь. Владик подрастёт, пойдёт в школу — что-нибудь придумаем. Или к Оксане поедешь. У неё пока детей нет, квартира свободнее. Не пропадёшь.
Я ничего не ответила.
Просто тихо собрала дорожную сумку и уехала на автобусе.
И вот теперь мне скоро шестьдесят.
Прошло уже десять лет с того момента, как я впервые ступила на итальянскую землю.
Моя молодость осталась где-то между заводской конторой и тяжёлыми домашними заботами, а остатки здоровья растворились в мыльной воде, тяжёлых матрасах и бессонных ночах рядом с чужими больными стариками.
Сейчас я ухаживаю за синьорой Франческой в пригороде Турина.
Она тихая и почти весь день смотрит в окно на Альпы. Ещё она любит вязать длинные бесконечные шарфы из белой шерсти.
У меня есть отдельная маленькая комната под самой крышей.
Летом там невозможно жарко, а зимой сквозь черепицу пробирается холод.
Каждый вечер, когда Франческа принимает лекарства и засыпает, я спускаюсь на кухню, включаю небольшую лампу над столом, кладу перед собой чистый лист бумаги и карандаш.
И начинаю считать.
Украинская пенсия у меня будет совсем маленькой, потому что последние десять лет официального стажа почти нет.
Итальянской пенсии мне тоже не положено: официально я была оформлена только часть времени.
После покупки второй квартиры у меня осталось всего несколько тысяч евро на карте — на случай болезни, срочной операции или больницы.
Цен на жильё дома я теперь боюсь.
Даже маленькая однокомнатная квартира на окраине стоит столько, что мне придётся работать рядом с чужими кроватями ещё шесть или семь лет.
Без настоящих выходных, без отпуска, откладывая каждый заработанный евро.
А мне уже почти шестьдесят.
Колени болят, суставы выкручивает при смене погоды, а утром пальцы бывает трудно разогнуть.
Давление скачет так, что иногда темнеет в глазах.
Я не знаю, выдержит ли моё тело ещё семь лет такой жизни.
Смотрю на свои потрескавшиеся ладони и вздувшиеся вены — и не нахожу ответа.
Дочери звонят каждую неделю.
— Мамочка, как ты? — щебечет Наталья. — Мы Владику новый велосипед купили, летом хотим поехать к морю. Ты нам привезёшь того сыра, что в прошлый раз передавала?
— Мама, привет, — звонит Оксана. — Мы ремонт в коридоре заканчиваем. Ты не знаешь, какие обои лучше купить — моющиеся или под покраску? Когда немного заработаешь, передай на линолеум. Мы не рассчитали бюджет.
Они не плохие девочки.
Не жестокие и не бессердечные.
Они просто выросли с убеждением, что мама — это скала, которая никогда не трескается.
Что мама — источник, который не может пересохнуть.
Что мама всегда где-то в Италии заработает, переведёт деньги, поможет, выручит и успокоит.
Они искренне зовут меня «в гости».
Но в гости приезжают на неделю, а не переселяются к матери до конца её жизни.
Недавно Оксана сказала между делом:
— Мама, зачем ты сидишь в Италии? Возвращайся уже. Снимешь себе комнату в общежитии, а мы будем приезжать к тебе с детьми на выходные.
Снять комнату в общежитии в старости после того, как заработала две полноценные квартиры для своих детей…
Я не держу обиды на дочерей.
Честно, не держу.
Никто силой ничего у меня не отнимал. Никто не выкручивал мне руки и не заставлял подписывать документы.
Я сама всё отдала.
Из любви, материнской слепоты и бесконечной жалости.
Мне хотелось, чтобы мои девочки не узнали тех лишений, среди которых выросла я.
Чтобы они чувствовали себя хозяйками, не терпели унижений со стороны свекровей и были уважаемы собственными мужьями.
Но теперь я сижу в чужом доме, слушаю, как за стеной тикают старинные итальянские часы, и думаю:
почему мы, матери, так часто забываем о себе?
Почему считаем, что наша любовь измеряется возможностью отдать детям последнюю рубашку?
И знаете, если бы можно было вернуться в тот день, когда мне исполнилось пятьдесят, я всё равно поехала бы на заработки.
Я всё равно отправляла бы дочерям деньги к праздникам, передавала подарки и помогала с внуками.
Но ту первую двухкомнатную квартиру я не переписала бы ни на кого и ни при каких обстоятельствах.
Я закрыла бы дверь на два замка, спрятала ключ в карман и знала: где бы я ни была, сколько бы чужих бед ни увидела, у меня есть дом.
Место, где стоит моя кровать.
Где на подоконнике растёт любимая герань.
Куда я могу вернуться хозяйкой, а не бедной родственницей, для которой пытаются найти свободный угол между детской коляской и гладильной доской.
Потому что детям мы нужны сильными, щедрыми и способными помогать.
А когда силы заканчиваются, очень страшно оказаться между небом и землёй, понимая, что ты построила два чужих гнезда, а сама осталась без крыши.
Завтра утром я снова встану в шесть часов, помогу Франческе умыться, приготовлю ей кашу и пойду за продуктами.
Но вопрос, который каждую ночь жжёт меня изнутри, так и останется без ответа:
должна ли мать отдавать детям всё до последней крошки — или всё-таки имеет право оставить что-то для собственной старости?
И как мне теперь жить, если здоровья на третью квартиру уже не осталось, а жить приживалкой у собственных дочерей мне не позволяет последний остаток гордости?