«Мама, это не наш папа», — твердила мне дочь. Муж вернулся после реабилитации, но это был уже не он. Позже я узнала, что на самом деле скрывалось за его возвращением…
Когда я заметила Алексея возле ворот с единственной дорожной сумкой в руке, первое, что меня ошеломило, — его улыбка. Это была не та привычная кривая усмешка, за которой он обычно прятал раздражение или недосказанность, а какая-то открытая, спокойная, почти чужая улыбка человека, которого я будто видела впервые. В ту секунду внутри всё болезненно сжалось: мой муж не вернулся домой. Домой пришёл кто-то другой. Нам обещали, что месяцы, проведённые в реабилитационном центре после тяжёлой черепно-мозговой травмы, помогут ему восстановиться и снова стать прежним. Врачи говорили строго и уверенно: «Навещать нельзя, ему нужно заново привыкнуть к себе и к жизни». Мы с семилетней Лилей видели его всего несколько раз. Теперь я начала понимать, почему.
— Привет, любимая, — сказал он, и голос действительно принадлежал Алексею, но интонация была не его: слишком ровная, мягкая, выверенная, будто заранее отрепетированная. Лиля стояла позади меня и не двигалась. Раньше она бросалась к отцу с радостным визгом, обнимала его за шею, висла на нём, как обезьянка. Теперь она молчала. — Ты сильно похудел, — сказала я, лишь бы разрушить эту вязкую тишину. — Да, там кормили правильно, да и двигался я больше, — ответил он. Прежний Алексей обязательно фыркнул бы что-то про «больничную баланду» или отпустил бы язвительную шутку про диеты. А этот говорил так, будто его учили вежливо отвечать на бытовые вопросы. В квартире он осматривался с осторожным любопытством, словно впервые попал в наше жилище. Прошёл на кухню, распахнул холодильник и вдруг произнёс: — О, селёдка под шубой, моё любимое! Я едва не уронила ключи. Алексей ненавидел селёдку под шубой, презрительно называл её «советским кошмаром», зато обожал оливье, и я всегда держала продукты наготове на случай его внезапного желания. — Алёша, ты помнишь, где у Лили родинка? Он внимательно посмотрел на дочь, будто изучал её. — Нет, напомни. — На левом плече, — тихо сказала Лиля. — Верно, — улыбнулся он. — Она всегда так заикается, когда переживает. У меня всё внутри оборвалось. Лиля никогда не заикалась. Напротив, у неё была редкая, чёткая дикция, которой Алексей очень гордился и сам водил её на конкурсы чтецов.
Ночью я слышала, как он бродил по квартире — медленно, осторожно, почти бесшумно, словно проверял каждую комнату. Потом долго поскрипывал кухонный стул, а ближе к полуночи до меня донёсся шёпот — ровный, негромкий, будто он разговаривал с кем-то невидимым. Утром, когда я собиралась на работу, Лиля подошла ко мне и сказала: — Мама, это не мой папа. Он выглядит как папа, но это не он. Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь про усталость, фантазии и больницу, но слова застряли где-то в горле. Потому что я думала то же самое. — Папа просто изменился после лечения, — наконец выдавила я. Но стоило мне уйти на работу, как случилось то, что заставило меня взглянуть на всё иначе. Сообщение от няни пришло в половине второго: «Виктория Анатольевна, Алексей Сергеевич забрал Лилю из школы. Всё хорошо». Я перечитала его раз пять. Алексей никогда не забирал Лилю из школы. Не потому, что не хотел, а потому что постоянно забывал расписание, путал дни, время кружков и окончание уроков. И главное — он не знал дорогу. Мы переехали в этот район год назад, и он ни разу не ходил к школе. Я тут же набрала его. — Алло, дорогая, — ответил он спокойно. — Ты забрал Лилю из школы? — Да. Хотел сделать тебе приятное. Мы идём в парк. — Как ты нашёл школу? Наступила пауза. Слишком длинная. — Спросил у прохожих. Когда они вернулись, я увидела, как Алексей пишет левой рукой список покупок — уверенно, быстро, без малейшей неловкости. Мой муж всегда был правшой. Да, после травм мозг иногда перестраивается, но это требует долгой, тяжёлой реабилитации и не выглядит так естественно. — Лёша, а чем ты увлекался в детстве, помнишь? — Собирал марки, — ответил он, даже не подняв головы. — У меня была большая коллекция. Особенно нравились советские серии про космос. А я помнила совсем другие его рассказы: как отец заставлял его заниматься марками, как он тайком выбрасывал альбомы, как они ругались из-за этого, и как Алексей ненавидел всё системное, коллекционное, разложенное по порядку.
Вечером он полез в аптечку. — Что ты ищешь? Таблетки? Он вынул блистер без надписей — странные серо-зелёные капсулы без маркировки. — Что это? — От головы, — коротко бросил он и тут же сменил тему: — А давай поедем к морю? В Сочи или в Анапу. Я смотрела на него, не моргая. Алексей панически боялся воды и никогда не плавал. Одно слово «пляж» вызывало у него раздражение и почти физическое отвращение. Последний раз мы были на море лет десять назад, и он почти весь отпуск просидел в номере.