Свобода оказалась дорогой. И я платила за неё каждый день.
Финансово я провалилась в глубокую яму. Моя зарплата в сорок две тысячи исчезала быстрее, чем я успевала её получить. Три тысячи уходило на кредит за разбитый ноутбук, которым я уже не могла пользоваться. Пять тысяч я отдавала Рите — возвращала долг за адвоката. Коммуналка, школьные сборы, еда.
Бывали недели, когда я варила суп из одной куриной спинки, оставляя мясо Никите, а сама ела пустой бульон с хлебом. Я хваталась за любые подработки на заводе, выходила в ночные смены, возвращалась домой с серым лицом и трясущимися от усталости руками.
Но самым тяжёлым оказалось даже не безденежье. Самым тяжёлым было давление со стороны людей. Моя родная тётка, узнав о разводе, приехала ко мне без приглашения и устроила скандал прямо на кухне.
— Ты о чём думала, дура? — причитала она, размахивая руками. — Мужик в доме был! Ну выпивал, ну ударил один раз — с кем не бывает! Мой покойный дядя Коля тоже с кулаками кидался, и ничего, золотую свадьбу справили! Кому ты теперь нужна под сорок? Ребёнка без отца оставила!
Я не стала с ней спорить. Просто налила ей чаю. А когда она ушла, долго стояла у окна, чувствуя, как внутри снова зашевелился мерзкий червяк сомнения.
Иногда, часа в три ночи, когда бессонница сводила меня с ума, я лежала в темноте и думала: «А может, я ошиблась? Может, надо было потерпеть? Как-то же жили… Была хотя бы видимость семьи». Эти ночные откаты выматывали душу и высасывали силы. И только одно возвращало меня в реальность — я вспоминала звук той пощёчины и слова свекрови: «Так её, страшную!» И сомнения отступали.
Победа не пахнет шампанским. Она пахнет дешёвым кофе, валидолом и хроническим недосыпом.
Никита переживал развод тяжело. Он стал замкнутым, начал слегка заикаться, когда нервничал. Мне пришлось выбивать направление к бесплатному психологу в поликлинике, сидеть в очередях, слушать советы специалистов. Сын любил отца, каким бы тот ни был, и не мог понять, почему он вдруг исчез из его жизни.
Денис не появлялся. Он жил у матери, перебивался случайными подработками и продолжал пить со своим дружком Вадиком. Алименты он платил издевательскими суммами — по две-три тысячи раз в пару месяцев. Ровно столько, чтобы его не могли привлечь за злостное уклонение. Я перестала рассчитывать на эти подачки.
Прошёл год.
Время ничего не лечит — оно просто наращивает плотную кожу поверх старых ран. Я по-прежнему работаю на заводе контролёром. Кредит за разбитый ноутбук наконец закрыт. Долг Рите я вернула ещё осенью, и теперь мы иногда вместе пьём чай в курилке.
Я не встретила никакого сказочного принца. Не открыла бизнес и не стала миллионершей. Я всё так же высматриваю акции в супермаркете и откладываю Никите на зимние ботинки. Моя квартира всё так же просит ремонта, обои в коридоре выцвели, а кран на кухне по-прежнему подтекает.
Но внутри изменилось что-то необратимое.
Сегодня суббота. Я стою на своей маленькой кухне и варю себе кофе. Никита спит у себя в комнате — вчера мы допоздна смотрели глупую комедию и смеялись до колик. Его заикание почти прошло.
В прихожей тихо. Никто не ввалится в дом с перегаром, никто не начнёт швырять обувь и требовать ужин. Мне не нужно прятать глаза, не нужно втягивать голову в плечи от любого резкого звука, не нужно оправдываться просто за то, что я живу.
Я делаю глоток горячего кофе и смотрю в окно на заснеженную улицу.
Раньше внутри звучало: «Опять».
Теперь — просто: я проснулась.