Он женился на САМОЙ НЕКРАСИВОЙ дочери влиятельного человека… но то, что он увидел в БРАЧНУЮ НОЧЬ……
Когда Северин Вербицкий осторожно опустил руку на плечо своей дочери, Мирослава вздрогнула так резко, что едва не порвала пером брачную запись. Отец мгновенно убрал ладонь и продолжил улыбаться собравшимся, будто ничего особенного не случилось. Но Остап успел заметить, как смертельно побелели пальцы его будущей жены.
Почти две сотни гостей пришли в церковь вовсе не ради счастья молодых. Им хотелось собственными глазами увидеть женщину, которую за спиной называли самой некрасивой наследницей могущественного рода, и мужчину, согласившегося взять её в жёны ради спасения обнищавшей семьи. За раскрытыми веерами перешёптывались, что Остапу хорошо заплатили за умение не замечать лицо невесты.
Он и правда вступал в этот союз не по любви. Но у алтаря его тревожила уже не внешность Мирославы. Она вздрагивала от каждого резкого движения, настороженно оглядывалась на людей за спиной и держалась так, словно опасность могла настигнуть её даже среди свечей, молитв и торжественных песнопений.
В карете Мирослава почти не произнесла ни слова. Она сидела неестественно прямо, крепко прижимая к груди увядший свадебный букет, и неподвижно смотрела в окно. Остап не стал нарушать её молчание, но странный страх в её поведении никак не выходил у него из головы.
Когда они прибыли в дом, молодая жена сразу скрылась в выделенных ей покоях. Постепенно всё вокруг затихло: слуги разошлись, гости разъехались, свечи в длинных коридорах начали догорать. Остап долго убеждал себя, что Мирославе просто нужно остаться одной. Но воспоминание о том, как она испугалась прикосновения отца, не давало ему покоя.
Он медленно прошёл по затемнённому коридору, остановился у закрытой двери и прислушался. За ней стояла полная тишина. Остап осторожно постучал, подождал несколько мгновений, а затем положил руку на дверную ручку. Дверь бесшумно поддалась — и он застыл от увиденного…
…Остап остановился на пороге, словно ноги приросли к полу. Комнату наполнял мягкий мерцающий свет десятков свечей, но очень скоро он понял: настоящее сияние исходило вовсе не от пламени.
Мирослава стояла посреди покоев спиной к нему, а тяжёлое свадебное платье лежало у её ног. Она была без одежды, но Остап смотрел не на её тело. Его взгляд был прикован к её спине, которая… светилась. Под бледной кожей, точно вдоль позвоночника, пульсировала тонкая золотая линия, похожая на раскалённую жилу металла, протянувшуюся от шеи до поясницы. От неё расходились слабые ответвления — узоры, напоминавшие корни старого дерева или трещины в иссохшей земле.
Услышав скрип половицы, Мирослава вздрогнула и резко обернулась. Остап успел увидеть, как золотое свечение мгновенно погасло, будто его никогда и не было. Её лицо — то самое лицо, которое в городе называли «проклятым» и «уродливым», — теперь не казалось ему страшным. Оно было необычным, асимметричным, с немного скошенным подбородком и родинкой, которую она весь день прятала под вуалью. Но в её глазах стоял такой ужас, что Остап сразу забыл обо всех слухах.
— Ты видел, — прошептала она, хватая с кровати простыню и прижимая её к груди. — Ты не должен был этого видеть. Никто не должен.
Остап медленно прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, словно сам отрезал себе путь назад.
— Что это было? — тихо спросил он, стараясь говорить как можно мягче.
Мирослава отрицательно покачала головой и отступила к окну. Пламя свечей дрогнуло вместе с ней.
— Проклятие, — выдохнула она. — Мой отец заключил сделку, когда я была ещё ребёнком. С теми, кто обитает под землёй. Ему были нужны власть, деньги и сила. А им понадобился сосуд. Я.
Она провела пальцами по тёмному стеклу, где отражалось её искажённое от страха лицо.
— Каждую ночь, когда я засыпаю, золото прорастает всё глубже. Оно меняет меня изнутри. Они сказали, что через год я окончательно стану их. Лицо — только начало. Потом кожа, кости, память, мысли. Отец хотел выдать меня замуж, пока я ещё умею казаться человеком. Он заплатил твоей семье, чтобы ты закрыл глаза на мою внешность. Но ты увидел правду.
Она повернулась к нему, и в её взгляде на мгновение смешались отчаяние и слабая, почти невозможная надежда.
— Теперь тебя убьют, — сказала Мирослава ровно. — Отец узнает, что ты всё видел. Он не позволит этой тайне покинуть стены дома. Но я могу попытаться тебя спасти.
— Как? — спросил Остап, чувствуя, как сердце тяжело бьётся где-то в горле.
Мирослава сделала шаг к нему, так сильно сжимая простыню, что побелели костяшки пальцев.
— Это золото питается моей болью, страхом и покорностью. Но если я сама выберу тебя — не по приказу, не из страха, не потому, что меня вынудили, а по собственной воле… оно ослабнет. Ненадолго. На неделю, может быть, на две. Этого хватит, чтобы мы успели бежать.
Она подняла на него глаза — серые, холодные, как осеннее небо, и такие печальные, что Остап вдруг понял: город просто не умел видеть её настоящую красоту. Она была спрятана глубоко, за страхом, болью и тайной, и увидеть её мог только тот, кто не отвернётся от ужаса.
Он медленно приблизился, снял с плеч камзол и осторожно накинул ей на плечи. Мирослава снова вздрогнула, но на этот раз не отступила.
— Я женился на тебе не ради денег, Мирослава, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я согласился на этот брак, потому что мне было всё равно, что говорят о твоём лице. Но теперь… теперь я хочу узнать, кто ты на самом деле.
Она открыла рот, словно собиралась ответить, но в этот миг золотая нить на её спине вспыхнула вновь — ярче и болезненнее прежнего. Остап увидел, как по её коже побежали тонкие светящиеся трещины, будто внутри неё раскрывалось что-то древнее и живое. Мирослава вскрикнула и прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди.
— Поздно, — прошептала она. — Они почувствовали, что я больше не подчиняюсь. Они идут.
Все свечи в комнате погасли одновременно.
И в густой темноте Остап услышал за дверью тяжёлый шаг. Не человеческий. Слишком медленный. Слишком мощный. Слишком чужой.
Он крепче обнял жену, прижимая её к себе, и тихо сказал ей в волосы:
— Значит, встретим их вместе.
И золото на её спине вспыхнуло в последний раз — ослепительно, ярко, как рассвет, разрывающий самую чёрную ночь.