Отец прожил с нами 15 лет, а со своей новой семьёй — 30. Когда он стал старым и больным, приёмная дочь отправила его обратно к нам. Но все три родные дочери отказались его принять…
Мама с отцом были вместе пятнадцать лет. Я была старшей, потом родилась Люда, потом Танька. Мне исполнилось двенадцать, когда он ушёл к другой женщине. Её звали Ирина, она была его коллегой, и у неё уже была дочь от первого брака.
Он собрал чемодан в субботу утром. Мама стояла в прихожей, одной рукой держась за стену. Мы втроём сидели на диване и слушали его слова: «Прости, Лена. Так будет лучше для всех».
Для всех. Только для кого именно — для всех?
Мама медленно сползла по стене на пол, руки у неё висели безжизненно, как плети. Мне было всего двенадцать, и я не знала, как поднимать взрослую женщину, которая вдруг сломалась прямо у тебя на глазах. Но подняла. Довела до кухни, налила чай.
Танька сидела молча, крепко прижимая к себе плюшевого зайца. После того дня она почти два года не плакала. Совсем. Школьный психолог потом сказал: эмоциональная блокировка.
Отец платил алименты. Ровно столько, сколько назначил суд, — ни рублём больше. Исправно, до того самого месяца, пока Таньке не исполнилось восемнадцать. Последний перевод — и всё. Будто кредит закрыл. Закрыл и вычеркнул.
Ни звонков, ни открыток, ни подарков. Ни одного визита. Он не пришёл ни на один выпускной, не увидел ни одного нашего аттестата.
Первые два года я звонила ему сама — каждую неделю. Трубку обычно брала Ирина: «Папа занят». «Папа потом перезвонит». Он не перезванивал. Потом я перестала.
Мама никогда не говорила о нём плохо. Только спокойно повторяла: «У папы теперь другая жизнь, девочки». Без злости. Просто как факт.
Со второй женой он прожил тридцать лет. В два раза дольше, чем с нашей мамой. Общих детей у них не было. Зато Иринину дочь Олесю он растил как родную — удочерил, дал свою фамилию, оплатил институт. Репетиторы, секции, кружки, свадьба, помощь с квартирой. Потом появились Олесины дети — его внуки. Дача, велосипеды, зоопарк, прогулки. Настоящий дедушка, который был рядом. Для чужого ребёнка. Он тянул и дочь, и внуков, не жалея ни денег, ни времени.
А для трёх родных дочерей — алименты по решению суда и тишина.
На мою свадьбу он ничего не подарил. Даже не приехал. Когда мы с сёстрами собирали деньги маме на лечение, он в это время покупал Олесе машину. Когда мама умирала от рака, Танька уволилась с работы и полгода ухаживала за ней. Мы с Людой прилетали из разных городов.
На мамины похороны он тоже не приехал. Ему сообщили, он сказал: «Жаль. Лена была хорошей женщиной». И не приехал.
В марте мне позвонила Люда:
— Вер, отец объявился…
Олеся отказалась ухаживать за двумя пожилыми людьми. Ирина уже лежала, и её Олеся забрала к себе. Мать — забрала. А отца — нет. Сказала: «У тебя есть три родные дочери. Вот пусть они за тобой и смотрят».
Приёмная дочь. Та самая, которую он удочерил, вырастил, выучил, которой помог купить квартиру, чьих детей нянчил. Тридцать лет она была его дочерью. А когда он состарился — «ты мне не родной, у тебя есть родные».
Он позвонил мне сам. Голос был старый, незнакомый:
— Вера, это папа. Я уже совсем плохой. Давление, диабет, ноги больные. Мне нужно, чтобы кто-то… Я готов приехать куда угодно. Хоть к тебе в Хабаровск.
Хоть к тебе… в Хабаровск. К дочери, которую он не видел тридцать лет.
— А Олеся? Ты же её растил. Удочерил. Тридцать лет она была твоей дочерью.
— Олеся сказала, что двоих не потянет. Мать забрала, а меня…
— А тебя — к нам. К тем, о ком ты тридцать лет не вспоминал.
— Вера, ты же моя дочь. Родная.
Родная! Вспомнил это слово. Тридцать лет Олеся была просто дочерью — без уточнений. А теперь, когда она отказалась, внезапно понадобилось слово «родная».
— Я была твоей дочерью тридцать лет назад. Когда звонила каждую неделю, а Ирина отвечала: «Папа занят». Когда мама работала на двух работах, чтобы нас прокормить. Когда ты покупал Олесе машину, а мы ездили на автобусе. Ты выбрал другую семью. А теперь, когда там от тебя отказались, ты вспомнил о нас.
— Вера, пожалуйста…
— Нет.
Люда сказала: «Нет».
Танька сказала: «Нет».
Три дочери. Три отказа. Он звонил ещё, но Люда не брала трубку. Танька просто заблокировала его номер.
Потом позвонила тётя Нина, мамина подруга:……
— Вер, ты меня слышишь? — голос тёти Нины дрожал. — Он сейчас в больнице. Один. Ирину Олеся к себе забрала, а к нему даже прийти некому. Врачи говорят, инсульт был лёгкий, но ноги почти не работают. Соцработник заходит раз в неделю. Квартира в ужасном состоянии, он почти не ест. Я зашла на днях — он принял меня за вашу маму. «Леночка, — говорит, — прости меня, дурака». Я не стала его поправлять. Пусть хоть так попросит прощения.
Я молчала. Тётя Нина тяжело вздохнула в трубку:
— Я не прошу вас ничего делать. Просто решила, что вы должны знать. Неделю назад он упал и пролежал на полу почти сутки. Соседка вызвала скорую. Олеся не приехала. По телефону сказала: «Он мне никто, я свою мать забрала».
— Спасибо, тёть Нина, что рассказали.
Я положила трубку. Долго сидела на кухне и смотрела в окно на хабаровские сопки, тонущие в тумане. Потом открыла общий чат с сёстрами.
«Люда, Таня. Звонила тётя Нина. Отец в больнице. Олеся его бросила. Он сутки пролежал на полу».
Люда ответила почти сразу: «Я знаю. Мне уже звонили. Я не поеду».
Танька написала только через час: «Я вспомнила, как в шесть лет стояла у окна и ждала его. Как мама ползала по полу в день, когда он ушёл. Как мы собирали копейки на её химию. А он тогда возил Олесю в Диснейленд. Простите, я не могу».
Я набрала сообщение, потом долго смотрела на мигающий курсор. И просто убрала телефон в карман.
Через три дня позвонил незнакомый номер. Это была медсестра из больницы:
— Вы дочь Виктора Петровича? У него никого нет. Он всё время зовёт Веру, Люду и Таню. Плачет. Нужно забрать документы, его выписывают в пансионат. Скажите, вы приедете?
Я закрыла глаза. Представила отца из детства — того, который на бабушкиной даче подбрасывал меня к потолку и смеялся. Тот папа умер в тот день, когда я перестала звонить, а он так и не перезвонил. Или ещё раньше — в то субботнее утро, когда он закрыл чемодан.
— Нет, — сказала я. — Не приеду. Передайте ему: Вера сказала, что простила. Но приехать не может. У неё есть свои дочери, работа и жизнь, которую он когда-то не выбрал.
Медсестра помолчала. Потом тихо спросила:
— А Люда и Таня?
— Они тоже простили. И тоже не приедут.
Я положила трубку. Достала старый фотоальбом — там был один-единственный снимок, где мы все вместе: мама, папа, я, Люда и Танька у мамы на руках. На обороте маминым почерком было написано: «1988. Счастье». Тогда ещё никто из нас не знал, что это счастье закончится через четыре года.
Я перевернула фотографию и написала шариковой ручкой: «Простили. Но не забыли. И не вернулись».
Потом убрала альбом обратно в шкаф. Заварила чай. Позвонила Люде:
— Ты как?
— Нормально, — ответила она. — А ты?
— Тоже.
Мы немного помолчали. За окном падал хабаровский снег. Где-то далеко, за тысячи километров, старый человек ждал дочерей, которые когда-то ждали его. Тридцать лет — достаточно большой срок, чтобы построить мост. Или окончательно сжечь все мосты. Он выбрал второе.
Потом тётя Нина звонила ещё раз. Сказала, что отца перевезли в дом престарелых под Саратовом. Олеся продала квартиру, даже не спросив его. Сказала: «Всё равно он уже не жилец». Я не удивилась. Просто положила трубку и пошла проведать своих дочерей — они ждали меня с пирогом.
Иногда я думаю: чему он нас всё-таки научил? Наверное, тому, что любовь — это действие, а не красивое слово. Что родство не измеряется кровью и не подтверждается бумагой об удочерении. Оно там, где кто-то встаёт ночью к больному ребёнку, приходит на школьную линейку первого сентября, не закрывает отцовство последним алиментным переводом, когда тебе исполняется восемнадцать.
Он научил нас тому, что у каждого человека есть выбор. Но за любой выбор однажды придётся отвечать. Даже спустя тридцать лет. Даже тогда, когда ноги уже не держат.
Вот и всё. Мы — три дочери — выросли. И мы выбрали себя. Так же, как когда-то выбрал он.