Курьер неловко переступал с ноги на ногу, с заметным отвращением оглядывая мой облезлый подъезд. В воздухе смешались запахи кошек и жареного лука. В его руках, затянутых в чёрные перчатки, белел конверт из плотной бумаги — почти как тонкий пластик.
— Елена Дмитриевна Власова? Только лично в руки.
Я расписалась. Закрыла дверь на оба замка. Сердце стучало где-то в самом горле. Сын. Серёжа не звонил уже полгода — с того дня, как я отказалась разменивать свою двухкомнатную квартиру, чтобы добавить ему на первый взнос.
Я вскрыла конверт. Внутри лежала открытка с золотым тиснением и тонким запахом дорогого парфюма.
«Сергей и Кристина. День рождения нашей семьи. Ресторан «Онегин». Дресс-код: Black & Gold. Строго вечерний стиль».
Я подошла к зеркалу. На меня смотрела женщина пятидесяти пяти лет. Уставшая, в домашнем халате с катышками. Весь мой «вечерний стиль» сводился к чёрным брюкам пятилетней давности и блузке, которую я надевала на юбилеи коллег. Ни золота, ни лоска. В кошельке — остатки аванса и заначка на зимние сапоги.
Вечером Серёжа позвонил сам.
— Получила?
— Получила, сынок. Очень красиво. Наверное, недёшево?
— Мам, только не начинай, — голос у него был сухой, как бумага. — Это статусное мероприятие. Там будут партнёры отца Кристины, мои начальники. Пожалуйста, выгляди прилично. Не надевай то платье с рынка, в котором ты на дачу ездишь.
— У меня другого нет, Серёжа. И денег сейчас…
— Я так и думал. Ладно, скину тебе пять тысяч. Купи что-нибудь чёрное, длинное. И причёску сделай в салоне, а не сама на бигуди.
Он отключился. Я ещё долго смотрела на телефон. Пять тысяч. На платье и салон.
В том месяце я так и не купила зимние сапоги. Не оплатила коммунальные. Впервые в жизни заняла у соседки. Но платье купила. Простое, чёрное, из хорошей ткани. Туфли взяла в комиссионке — чуть жали, зато выглядели почти новыми.
В день свадьбы я приехала к ресторану заранее. «Онегин» сверкал огнями. Парковка была забита иномарками, каждая из которых стоила больше моей квартиры.
Гости выходили из машин — неторопливые мужчины, женщины в мехах и струящемся шёлке. Я чувствовала себя самозванкой, которая случайно пробралась на чужой праздник.
Сергей встречал гостей у входа. В дорогом голубом костюме он казался мне чужим. Не моим мальчиком, а взрослым, жёстким, ухоженным мужчиной. Рядом стояла Кристина — фарфоровая красавица с холодными глазами.
Я подошла и протянула конверт с деньгами — всем, что мне удалось собрать.
— Поздравляю вас, родные мои.
Серёжа мельком посмотрел на меня, сунул конверт во внутренний карман и даже не поинтересовался, что там.
— Привет, мам. Нормально выглядишь, сойдёт. Проходи, тебя проводят. Стол номер восемь.
И тут же отвернулся к полному мужчине, выходившему из джипа:
— Виктор Петрович! Какая честь!
Зал оказался огромным. Хрусталь, живые орхидеи, живая музыка. Меня провели мимо центральных столов, где сидели родители Кристины, их родня и особенно важные гости.
Стол номер восемь стоял в самом углу, почти за колонной. Рядом была дверь на кухню, которая то и дело распахивалась, выпуская официантов с подносами.
Со мной за столом сидели глуховатая бабушка — дальняя родственница невесты, и двое подростков, не поднимавших глаз от телефонов.
— Ссыльные, — громко сказала бабушка, поправляя слуховой аппарат. — Самые что ни на есть ссыльные. Подальше от господских глаз.
Я промолчала. Расправила плечи. Я мать жениха. У меня есть право быть здесь.
Тосты следовали один за другим. Отец Кристины подарил молодым ключи от квартиры в новостройке. Зал разразился аплодисментами. Друзья Сергея вручили им путёвки на Мальдивы.
Обо мне ведущий не вспомнил ни разу. Видимо, меня просто не внесли в список тех, кому положено говорить. Я сидела, сжимая в пальцах салфетку, и улыбалась, когда хлопали остальные.
Потом начали разносить горячее.
Официанты — быстрые, безупречно вышколенные — несли огромные блюда с дымящимся мясом. Сначала обслужили стол молодых. Потом родителей невесты. Потом важных гостей. Потом друзей.
Прошло сорок минут. На нашем столе стояли только пустые салатницы. Подростки уже тянули хлеб из корзинки руками.
Наконец к нам подошёл запыхавшийся официант. На его подносе было всего две тарелки.
Он поставил передо мной стейк. Мясо было серым, без корочки. Гарнир — холодная, слипшаяся спаржа. Соусница пустая.
— Извините, — пробормотал он, не глядя мне в глаза. — Немного не рассчитали. Это последняя порция, она чуть остыла. Но прожарка нормальная.
Я посмотрела на соседние столы. Там ели сочное мясо, от которого ещё шёл пар.
— Спасибо, — тихо ответила я.
Есть я не смогла. Ком в горле не давал проглотить даже воздух. Мне нужно было выйти, отдышаться. Туфли нещадно натирали, но я шла прямо, стараясь не прихрамывать.
Я вышла на террасу. Там было прохладно и темно. Я встала за декоративной туей, прижавшись лбом к холодному стеклу.
С другой стороны, где стояли диваны для курения, послышались голоса.
— …Серёж, ну это уже некрасиво, — голос Кристины звучал лениво, без настоящего сочувствия. — Твоей маме вообще какие-то остатки подали. Тётя Люба заметила, потом шептались.
— Да брось, — голос сына. Лёгкий, довольный, расслабленный. — Никто ничего не заметил.
— Ну она сидит там, в углу, как бедная родственница. Может, пересадим?
— Кристин, не начинай. Куда я её пересажу? К твоему отцу? О чём они будут говорить? О ценах на гречку? Пусть сидит. Мама не гордая, доест — не развалится. Она привыкла. У неё вся жизнь такая: «Лишь бы Серёженьке хорошо было». Ей нормально. Она даже кайфует от того, что страдает.
Кристина тихо хихикнула.
— Злой ты.
— Я просто практичный. Пошли, сейчас торт вывозить будут.
Они ушли.
А я стояла за туей. Внутри было тихо-тихо. Как в зимнем лесу, где всё давно замёрзло.
«Доест — не развалится».
«Ей нормально».
Я вспомнила, как продала бабушкины серьги, чтобы оплатить ему репетитора по английскому.
Вспомнила, как ходила в зашитых колготках под брюками, чтобы купить ему модные кроссовки.
Вспомнила, как по ночам мыла полы в подъезде, чтобы в институте он не чувствовал себя хуже других.
Он всё это видел. И решил, что это не любовь. Что это просто моя суть. Что я — не человек. Я для него функция. Удобный обслуживающий персонал, который должен быть незаметным, терпеливым и полезным.
Я вернулась в зал. Забрала сумочку. Со стола взяла нетронутую тарелку с холодным мясом и аккуратно поставила её на пол у ножки стола. Как миску для собаки.
Никто не заметил, как я ушла.
Дома я не заплакала. Сняла дорогое платье и аккуратно повесила его в шкаф. Достала папку с документами.
Там лежало свидетельство на дачу. Участок в черте города, добротный зимний дом, газ, вода. Сергей давно ждал эту дачу. «Вот родится ребёнок — будем там жить, воздух свежий». Он уже считал её своей.
Утром я позвонила не сыну. Я набрала номер риелтора, с которой когда-то работала.
— Аня, привет. У тебя был клиент на мою дачу? Тот, с наличными?
— Елена Дмитриевна? — удивилась Аня. — Был. Но вы же говорили: только для сына, ни за какие деньги…
— Обстоятельства изменились. Если готов взять сегодня — скину сто тысяч.
— Я прямо сейчас ему позвоню.
Сделка прошла за один день. Покупатель не верил своей удаче. К вечеру у меня на руках была сумма, которую раньше я видела разве что в кино.
Я вернула долг соседке.
Оплатила коммуналку.
Потом зашла в салон связи.
— Девушка, мне нужна новая сим-карта. Номер не должен быть никому известен. Старый заблокируйте.
После этого я открыла сайт РЖД. Я не знала, куда именно хочу уехать. Просто ткнула пальцем в карту. Маленький городок на Волге, тихий, красивый. Я всю жизнь мечтала рисовать, но времени у меня никогда не было.
Я сняла там маленький домик на всё лето. Купила мольберт, краски, холсты.
Ключи от квартиры оставила соседке, попросив её поливать цветы и забирать почту.
Прошло три месяца.
Я сидела на берегу Волги и писала этюд. Солнце опускалось, вода переливалась бликами — почти как то платье, которое я когда-то не купила.
Мой новый телефон молчал — номер знали только Аня-риелтор и соседка.
Когда стемнело, я вернулась к домику. У калитки стояла знакомая машина.
Сергей.
Он нервно курил, ходя взад-вперёд. Увидев меня, швырнул окурок и шагнул навстречу. Выглядел он помятым и злым.
— Ну здравствуй, мама.
— Здравствуй, Серёжа. Как нашёл?
— Через соседку. Пришлось ей в дверь основательно постучать. Ты что вообще творишь? У тебя крыша поехала на старости лет?
— А в чём дело? — я открыла калитку, но внутрь не пригласила.
— В чём дело?! — сорвался он на крик. — Ты дачу продала! Мою дачу!
— Свою дачу, — спокойно поправила я.
— Мы уже вещи туда собирать начали! Кристина на пятом месяце, ей воздух нужен! Мы рассчитывали на этот дом! Я уже бригаду нашёл, чтобы отопление переделывать! Где деньги?
Он протянул руку так, будто ждал, что я сейчас достану из кармана пачку купюр.
— Денег нет, — ровно сказала я.
— Как это нет? Там же миллионы были!
— Я их потратила.
— На что?! — Он оглядел меня с ног до головы: простой льняной сарафан, руки в краске. — На что ты могла спустить такие деньги?
— На жизнь, Серёжа. На свою жизнь. Я купила себе свободу — свободу не доедать холодное. Открыла вклад. Теперь буду путешествовать. Записалась на курсы живописи.
Он смотрел на меня так, словно видел впервые.
— Ты… ты как могла. Ты нас обокрала. Из-за своих хотелок лишила внука нормального дома?
— У внука есть отец. Молодой, здоровый, успешный. Тот самый, который считает, что матери нормально есть объедки. Вот и обеспечивай свою семью сам. А я своё уже отработала.
— Я тебе этого не прощу, — прошипел он. — Ноги моей больше не будет у тебя. Ты мне не мать.
— Хорошо, — кивнула я. — Пусть будет так.
Он уехал, подняв за собой столб пыли. Я смотрела ему вслед и думала, что мне должно быть больно. Но боли не было. Было облегчение. Как будто я наконец-то скинула рюкзак с камнями, который тащила на себе тридцать лет.
Прошло пять лет.
Я так и осталась в этом городке. Выкупила тот самый домик. Мои картины стали покупать туристы — простые, тёплые, без претензий. Я завела собаку, смешного терьера по кличке Бублик.
О сыне я ничего не знала.
Однажды мне пришло уведомление в соцсети. Я завела страницу, чтобы выкладывать свои работы.
Сообщение было от пользователя «София С.».
«Здравствуйте! Вы Елена Власова? Художница?»
Я открыла профиль. На аватарке была девочка лет четырёх с серьёзными серыми глазами. Моими глазами.
«Да, это я. Чем могу помочь?»
«Мама сказала, что вы моя бабушка, но вы злая и уехали. А папа сказал, что вы умерли. Но я нашла вашу картину в интернете, и подпись там такая же, как у папы в старой записной книжке. Вы правда моя бабушка?»
У меня перехватило дыхание.
Кристина. Значит, они всё-таки обо мне говорят. И Серёжа… «умерла». Что ж, для него, возможно, так и есть.
Я начала печатать ответ медленно, подбирая каждое слово:
«Привет, София. Я живая. И я не злая. Просто иногда взрослые путаются и причиняют друг другу боль. Но бабушки не перестают быть бабушками, даже если живут далеко».
«А можно я буду вам писать? Папа ругается, когда я про вас спрашиваю. А я хочу научиться рисовать. Мама говорит, у меня талант, как у… кого-то».
Я улыбнулась.
«Конечно, можно. Я научу тебя. Нарисуй мне, что видно из твоего окна».
Через минуту пришла фотография. Кривой детский рисунок фломастерами: дом, дерево и большая жёлтая собака.
Я взяла кисть. На маленьком холсте быстро набросала ответ: девочка с серьёзными глазами и смешной терьер сидят на берегу большой реки.
Я не знаю, простит ли меня когда-нибудь сын. Не знаю, увижу ли внучку вживую.
Но я знаю одно: я больше никогда не буду сидеть возле туалета и ждать подачек. Я строю свою жизнь сама. И в этой жизни есть место только для тех, кто способен уважать меня, а не просто пользоваться моим удобством.
Вечером я пошла гулять с Бубликом. Река была спокойной, глубокой и большой.
Почти такой же, как моя душа теперь.