Не в силах дотерпеть до конца похорон, мужчина покинул кладбище раньше остальных. У самых ворот к нему подошла девочка, просившая милостыню, и он машинально отдал ей последние деньги. Уже собираясь сесть в машину, он услышал за спиной тихий голос:
— Дядя, твоя жена жива. Только радости тебе это не принесёт. Пойдём со мной…
Степан Редьков стоял у ещё сырой могильной насыпи, сжимая в руке тяжёлый чёрный зонт. Небо было ясным, дождём и не пахло, но ему нужно было за что-то держаться. Иначе приходилось бы чувствовать, как беспомощно висят вдоль тела собственные руки.
Вокруг собрались родственники Людмилы: её сестра Алла, муж Аллы Виктор, какие-то тётки, двоюродные братья, знакомые и полузнакомые лица, которых он обычно видел только на свадьбах и похоронах. Все говорили то, что в таких случаях принято говорить. Слова звучали гладко, правильно, но в голосах Степан ловил что-то фальшивое, выученное, словно каждый заранее отрепетировал свою скорбь.
— Держись, Стёпа, — сказала Алла и легко коснулась его плеча.
Голос её дрожал, будто от слёз, но глаза оставались сухими. Это почему-то резануло сильнее любых слов.
— Люся была очень светлым человеком… Бог забирает лучших. Теперь она смотрит на нас сверху…
Степан молча кивнул. Он не слышал половины сказанного. Всё происходящее казалось какой-то ошибкой, чужим сном, в котором его зачем-то заставили участвовать.
Ещё неделю назад Людмила собиралась в Рязань — хоронить деда Василия. Тот скончался внезапно, от сердца, на восемьдесят втором году жизни. Из всех внуков только она по-настоящему любила старика, приезжала к нему без напоминаний, звонила, привозила лекарства. Остальные вспоминали о нём только по праздникам, да и то без особого желания.
В то утро она стояла у зеркала, поправляла чёрную блузку и старалась не расплакаться.
— Я одна поеду, — сказала она мужу перед выходом.
Степан помнил тот момент до мелочей: её покрасневшие веки, нервное движение руки, запах духов, короткий поцелуй в щёку.
— Ты знаешь, как я к деду относилась. Я должна его проводить.
— Может, всё-таки вместе? — предлагал он. — Ты не в себе, дорога длинная…
— Нет. У тебя завтра презентация. Не надо всё бросать. Я справлюсь. Дед всегда говорил, что я у него самая крепкая.
Это были последние слова, которые он от неё услышал.
На обратном пути, поздно вечером в понедельник, произошла авария. По официальной версии, Людмила не справилась с управлением на мокрой дороге. Машину вынесло в кювет, она перевернулась и загорелась. Когда спасатели прибыли на место, помогать уже было некому.
Во вторник в половине седьмого утра ему позвонили. Голос полицейского был усталым, почти безжизненным, но Степан сразу понял: хорошие новости так не сообщают.
— Степан Викторович, вам нужно срочно приехать в Рязань. Ваша супруга попала в тяжёлое ДТП.
— Она жива? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— К сожалению, нет. Примите соболезнования.
Дальше всё превратилось в липкий кошмар. Дорога в Рязань на рассвете, серый морг, резкий запах химии, белые стены, от которых тошнило. Опознание стало настоящей пыткой. Лицо погибшей было страшно изуродовано: огонь и металл сделали своё дело. Смотреть было почти невозможно.
Алла рыдала рядом, Виктор что-то шептал ей на ухо и гладил по руке.
— Стёпа, не надо… — умоляла Алла. — Не смотри. Запомни Люсю такой, какой она была. Не мучай себя.
Но отказаться было нельзя.
Степан вошёл внутрь, стиснул зубы и посмотрел на тело под простынёй. Почти ничего знакомого. Только фигура, волосы… и кольцо. Её обручальное кольцо. В сумке, найденной в багажнике, лежали документы Людмилы. Всё будто складывалось в одну страшную картину.
— Да… это она, — едва выговорил он.
После этого родственники жены взяли организацию похорон в свои руки. Они настояли на закрытом гробе, сами договорились о перевозке, месте на кладбище, поминках.
— Так будет лучше, — убеждал Виктор. — После такой аварии людям незачем видеть лишнее. И разговоров дурацких не будет.
Степану было всё равно. В тот момент он не жил — просто двигался по инерции, выполняя то, что от него требовали.
Теперь, стоя у могилы в сухой и неожиданно тёплый октябрьский день, он чувствовал только пустоту. Настолько глухую, что даже боль отступила. Вокруг говорили, плакали, бросали в землю комья, а ему казалось, что всё это происходит не с ним.
— Земля тебе пухом, сестрёнка… — всхлипывала Алла.
Он едва слышал её. Слова больше не имели значения.
Священник тянул молитву. Потом по очереди выступали родственники. И, слушая их, Степан всё сильнее удивлялся: они говорили о какой-то идеальной женщине, которой будто и не существовало. Настоящая Людмила была живой — с привычками, упрямством, слабостями, резкими ответами, любимым кофе по утрам. А здесь из неё делали удобный, лакированный образ.
В какой-то момент у него потемнело в глазах.
— Мне надо выйти, — тихо сказал он Алле.
— Иди, конечно. Мы закончим.